The Shadow Out of Time

Потрясающе, как с помощью современных компьютерных технологий можно создавать фильмы самостоятельно...



Я предполагаю, что это отнюдь не просто, но ведь возможно же, и притом это даже окупается за счёт монетизации. Так, полагаю, только и можно изобразить нечто соответствующее букве текста, в правильной атмосфере и в адекватной подаче. Излише лишний раз упоминать, что за мусор наштамповали с подачи "экранизаций Лавкрафта"... (Например, у Лавкрафта в "Реаниматоре": Уэст - голубоглазый блондин, говорящий ледяным рассудительным тоном о своих жутких теориях, что создаёт потрясающий контраст с его безумными занятиями по оживлению мертвецов; в "экранизации": суетливый монголоидный Кумбс с поганой ухмылочкой психопата, щекочащий ради забавы пятки мертвецам, что может показаться смешным только олигофрену; атмосферы ноль, из текста только название и имена, откуда-то взялся бабий персонаж и непременное софт-порно, - я так никогда не смог заставить себя смотреть это второй раз (так никогда больше и не видел после первого просмотра с перемотками)).

При этом фильм не теряется в забвении, а входит в коллекцию жанра, получая свою страницу в архиве: https://www.imdb.com/title/tt2879032/

У этого режиссёра, кстати, есть и второй фильм:



Да, чёрт побери, неплохо! Даже несмотря на придурочное шведское поведение (а ведь можно без этого), всё выглядит вполне неплохо!

Лавкрафтиана (фрагмент 2)

Нежность – не та стезя, в которой я преуспевал, но богатое наследство и опасные связи делали своё дело: передо мной заискивали, передо мною пресмыкались. Что ещё нужно для счастья?.. Я испытал все мыслимые и немыслимые ощущения, которые приобретал за деньги или просто брал вероломною силой – так мне больше нравилось. Я уж и не помню всех проклятий в адрес своей злополучной персоны – «изверг» и «подонок» были самыми мягкими из типичных реплик, сказанных, естественно, шёпотом и за спиною. Одно прозвище мне нравилось особо – «Дракула». Так меня прозвали после серии опытов в прелестных городишках Трансильвании, куда меня всегда неумолимо тянуло, насколько себя помню. Не особенно задумываясь, я даже имя поменял, став называться Владом Тепешем, и, представьте себе, до сих не нашёл причин, чтобы от этого славного имени отказаться. Как зовут меня в самом деле, спросите вы? Но что значит «в самом деле» в этом иллюзорном – неужели это новость для вас? – мире? С помощью некоторых веществ и практик я смог проникнуть за грань потустороннего и увидел истинные, я полагаю, грани реальности. Об этом, собственно говоря, я и хотел поведать вам…

Чтобы достичь истинной просветлённости, следуя по пути левой руки, нужно быть бесконечно порочным и всей своею сущностью жаждать могущества. Того и другого было во мне в избытке, и ещё до прочтения запретных книг, описывавших философию и практику Чёрного Ремесла, я следовал по тёмным тропам, легко ориентируясь в знаменьях и числах. Это был тот случай, когда внешняя инициация не требовалась, мне не нужны были учителя и поученья, я родился с великим знаньем и следовал ему безоглядно, упиваясь всецело нарастанием силы, коя многократно превышала человеческое. Моё презрение к роду людскому росло с каждым днём, но затем наступило чувство безразличия и некоторой душевной безмятежности. Мне были неинтересны люди и разговоры с ними, беседы я вёл с владыками тёмных миров, я знал их и они знали меня…

13-го декабря, я помню, дело было в Кракове, я шёл по улицам этого великолепного города, исполненного чёрных тайн, и считывал знамения вокруг. Некая тёмная сила направляла меня, а я всегда шёл вослед за нею, не раздумывая и не колеблясь. Глаза ворона наблюдали за мною, я вежливо поклонился ему, ибо чёрные кошки и вороны были моими спутниками и друзьями в этом мире бессмысленных глаз и унылых речей. Ветер гнал осенние листья передо мною, я был в прекрасном расположении духа, не омрачённом присутствием никчёмной людской биомассы. На протяжении всего пути я не встретил никого из рода людского, хотя временами мою спину марали чьи-то глаза, в сторону которых я отсылал чудовищные проклятья. Лишь глазам ворона и чёрной кошки я был рад.

И не удивился я, когда в сгустившихся сумерках обнаружил себя на старинном кладбище. Здесь, конечно, я мог встретить только мёртвые души, и всем им ниспослал мой весёлый привет. Кто-то, кажется, даже отозвался, угрюмо поворочавшись в своём гробу, но в целом никому до меня дела и не было, ибо странные и необычные путники появлялись здесь нередко, и лишь немногие из них были пришельцами из этого мира…

Я шёл среди старых могил, следуя тайному повеленью, ведущему меня, и было мне, как я сказал уже, покойно и комфортно здесь, ибо смерть есть великий чистильщик, и там, где поработала она, уж нет места жизни, коя есть суть скверна и грязь, потоки гноя из зловонных ран и выделения похабных самок, пожирающих всё то немногое волшебное, что оставалось ещё в этом мире со времён благословенной античности, не знавшей ни морали, ни греха. Как посвящённый Бахуса и Диониса, я безжалостно топтал всё, что попадалось на моём пути, ибо не было ничего истинного в мире лишённом поэзии и дерзких намерений, где всякий подвиг превращался в криминал, а любой порыв встречал лишь глумливую насмешку. Только в сумрачных местах, наподобие кладбищ и древних руин, можно было найти нечто, что касалось струн души. И тогда наступал покой…

Незримая тропа примела меня в старинному склепу, к которому жадно прильнул я всем телом, наполняя камень моей вероломной любовью. Что бы ни было здесь, теперь здесь был я, а значит прольётся кровь и будут боги ликовать, вечно юные и чудовищные в своей имморальной безжалостности. Что нам за дело до болтовни мёртвых душ о «добре и зле»? Что за смысл в пустом суесловье, когда важно лишь волшебство, в котором оживают камни, ручьи и мертвецы в своих уютных усыпальницах? Отпрянув от склепа, я вошёл в проём и начал спускаться вниз, вдыхая влажный запах могил и тлена. Кажется, я что-то напевал, ибо пьянящий восторг переполнял меня, как будто… как будто я пришёл к какой-то финальной черте, за которой меня ждут вечнозелёные сады и безграничное блаженство среди вечно живых мелодий, коими жили чуткие сердца мечтателей и поэтов…

Лавкрафтиана (фрагмент 1)

Сколько себя помню, я всегда был одинок, да и сам, по правде говоря, мало интересовался человеческими судьбами и никогда не понимал смысла того, что называется общением. Свою отраду я находил среди многочисленных старинных книг, оставшихся после смерти моего деда. Я плохо помню его, - этот замечательный старик умер в возрасте под девяносто лет, когда я был в шестилетнем возрасте. Однако рассказы его,  страшные сказки, которые рассказывал мне он, скорее всего, сочиняя на ходу, произвели на меня неизгладимое впечатление. Сейчас я знаю, что и мой отец, и мой замечательный дед и все прочие предки мои были властителями тайных знаний, ибо состояли в ложе Святого Иеронима, где имели высокий градус посвящения (по крайней мере, дед), и это не перестаёт интриговать меня, тем более, что по праву рождения и преемственности, я также наследовал масонские награды моих предков и автоматически получал членство в этой ложе. Вопрос был лишь в том, чтобы достичь истинных вершин понимания, на что могут уйти многие годы. По крайней мере, в книгах, которые я читал, говорилось о том, что мудрость приходил лишь после семидесяти пяти лет праведной жизни, а я считал это – столь долгую жизнь – совершенно невероятной для меня. Касаемо же праведности, я не имел никаких пороков, хотя совершенно равнодушен к христианству и так и не смог осилить «Библию» ввиду её смертельной скучности…

«Библии» я предпочитал живые и яркие сказки Персии, Эллады и Великой Скифии. Сама мысль об этих великолепных далях и сказочных временах (ах, как хотел бы я верить в их истинность!) переполняла моё сердце восторгом, а воображение рисовало неописуемые картины. Я даже придумал себе имя – Абдаллах Аль-Хазред, так я называл себя. Ещё в самом раннем детстве я сочинил несколько историй на восточные мотивы, и даже сейчас, спустя много скучных и пресных дней, исполненных житейскими заботами и вечным унизительным безденежьем, я не перестаю мечтать о краях и временах, когда люди не знали горя и скуки, живя сказке и творя сказку. Ведь не секрет, что волшебное происходит там, где в волшебство верят и живут им, - сплошь и рядом с людьми, верящими в чудесное, происходят чудеса, - и посему не сомневался я, что сказки и мифы некогда были живы, и лишь через века деградации и механизации бытия, когда исчезли из жизни человеческой последние искры божественного волшебства, стали они, живые чудесные мифы, лишь текстами в научных диссертациях по истории и антропологии. И скучные люди с мёртвою душой нудным и бесцветным голосом рассказывают нам, как древние заблуждались, веря в нимф, эльфов, кобольдов и вурдалаков, а боги и герои были обычными людьми, если таковые вообще существовали…

Ах, какое дело мне до их жалкой болтовни! Едва закрывал я глаза, как почти тотчас погружался в мир своих грёз. Река Забвения подхватывала меня и с невероятной скоростью, опережающей мысль, переносила в края моей мечты, где я был вечно юн и бесконечно счастлив. Там звали меня Абдаллах Аль-Хазред и я жил в сказочном городе где-то на мифическом востоке в неизвестные времена, где и времени-то не существовало. Я видел чудеса, которые неизбежно происходили там, где не было ограничений и трусливого скептицизма. Там, в мире грёз моих, я находил отдохновенье, столь краткое, но столь бесконечно прекрасное. И затем, тяжело открывая глаза, я, совершенно разбитый и подавленный, с тяжёлым сердцем слушал мёртвое цоканье часов. Так, мрачно размышляя, дожидался я серого и зыбкого рассвета, чтобы начать новый день, полный скучной рутины и, если особенно не повезёт, мелочных и назойливых покушений на моё одиночество со стороны вечно злобного и беспредельно жесткого, несомненно дьявольского мира, который я так искренне и безгранично презирал и в котором был столь бесконечно чужд…

Но, я хочу внести ясность, я не был несчастен, я не был даже мизантропичен. Просто я был чрезмерно сенситивен и наделён слишком бурным воображением даже для поэта и романтика, коим, несомненно, я был по складу своего характера. Мне нравилось производить впечатление, если представлялась таковая возможность, но контакты с внешним миром были трудны из-за крайней узости и примитивности креатур, окружающих меня. Лишённые чуткости, неспособные увидеть горизонты, эти сущности – я, к слову, не убеждён, что сами они относятся к виду хомо сапиенс – почему-то полагали своей непременной целью или даже идеей-фикс покушаться на автономию моего бытия или хотя бы на склад моего ума. Я, подчеркну, не мизантроп и даже не интроверт, я легко понимаю их, этих существ, зовущих себя людьми, вопрос в том, способны ли они понять меня?.. Судя по всему, они и не предпринимали такой попытки.