Явь

Стилизация под девчачьи поп-группы 90-х) Нужен был именно этот стиль, поскольку обычно они "воспевали" Еврозону, США и помоечный Париж в том числе. Я же написал им правильные тексты) Точнее, эта белиберда написана ИИ - я даже исправлять это не стал, т.к. у поп-групп смысла было не больше) - я только добавил припевы - буквально первое, что пришло в голову:)

Вроде получилось ничего!:)))



Милашки, конечно, нарисованы ИИ - с третьего раза получились подходящие. Впрочем, они все на одно лицо и совершенно безличны. (Просто попугаями повторяют за теми мужчинами, с которыми находятся в данный момент. Скучно!).

Не знаю, сделаю ли ли ещё песенки в таком ключе или будут только эти три - я просто хотел это услышать и вполне доволен:)

Ещё стишок

Нарушу ещё немного своё кредо не публиковать стихи в этой стране рэпа и поэтэс, и представлю ещё стишок. Никто не читает написанное столбиком, ясно дело (всеядные климаксные бабцы и плешивые очкарики-дегенераты не в счёт), но пускай будет, скажем, для орнаменталистики:)

*   *   *
Мечты твои подобны листьям,
Их ворох в пламени дымится
И воспаряют в небеса...

И ты умрёшь, и станешь чистым,
Ты так мечтал навек забыться,
Не в силах верить в чудеса...

*
Пусть догорают все мечтанья,
В аду земном им места нет!
Огонь священного сознанья -
Один лишь только истый Свет!..

Ближе к экспрессионизму, йаволь, но тут и экзистенциализм ещё присутствует. Не очень моё (второе), но я и не герметик. Это у Павла Кашина прекрасные герметические стихи (как у Рембо!). Я - нет, не герметик. Я экспрессионист - ницшеанский тип поэзии) Пафос, пафос и ещё раз пафос. И, собственно, экспрессия. Чистая стихия Огня. Кшатрийский стиль - так написаны Риг-Веды и прочее гимны.

PS Данный станс, фактически, обыгрывает тему старого моего программного стиха "Снег". Только рифма соблюдена и формальный строй.

Аспект авангардизма, аспект скучной эпохи

При всей моей любви к новаторству в Искусстве и к авангардизму в целом, я всегда был приверженцем великих и вечных форм. В некотором роде изобретательство чего-то нового и вычурного - это баловство. Едва ли это может хоть как-то поколебать 5 Античных добродетелей (это, напомню, Любовь, Красота, Благо, Гармония и Справедливость) или фундаментальную весомость Баха Величайшего, фактически полностью исчерпавшего всю музыкальную стихию; при этом ему и в голову не приходило что-то собой "изображать", он сам собою был велик и прост. (При этом Бах отнюдь не был инертен и всегда был энтузиастом продвижения - именно он создал проект инструмента, который должен был быть чем-то вроде компактного оргАна - это известное нам фортепьяно). - Всегда хорошо, когда есть твёрдая почва под ногами, и упомянутые добродетели Античности (абсолютно не предполагающие греха, страдания, воздаяния и т.п., что пришло затем с эпохой мракобесья) и классическая возвышенная музыкальная форма моего драгоценнейшего гуру Баха - это то, что требуется лично мне для этического и эстетического удовлетворения [ейн цвей дрей]. Барокко - да, конечно, это тоже прелестно, но это всего лишь тоска по Античности, на самом деле, в этой скучной и жуткой эпохе страдания и греха. Говорят, что Антика была Юностью человечества, но кто и когда доказал, что от этой Юности надо отказываться в пользу "ада взросления" (Лавкрафт)?.. Почему нельзя быть вечно Юным, вечно счастливым и вечно невинным? Барокко - в моём представлении - это возможность или, точнее, потребность (острая, жизненная) с помощью хотя бы вычурности, причудливости и прихотливости избавиться от мусора уродства, коим заполнена эпоха мракобесья. Ультраприхотливый вкус категоричен: это - дрянь, то - непотребность, это - не то, то - не сё, и т.п., и т.п.. А что остаётся? Нечто до крайности оригинальное, сверкающее гениальностью. То есть - нечто Юное и Античное. Так я себе это представляю, хотя понятно, что в словах выражать свои сакралитеты - это глупо и, естественно, вовсе даже и не нужно. Я ни слова больше не скажу об этом )

Bon, что касается Телемы, то это не что иное, как авангардный культ Нео-Античного Язычества, вероятно последняя гротескная и свежая волна в Искусстве этой чудовищной дряхлой эпохи молодящихся посредственностей и подкованных "духовных" балаболов. Правда, единственное, чего Телемиты триумфально добились, это обвинений в порочности и аморальности...) Смешно!



PS Другие определения для Телемы: практическое ницшеанство, западная тантра-йога, европейский чань-буддизм и др.; с точки зрения авангардизма Телема представлет концепцию "стихийного творчества без нацеленности на результат" (отсюда безразличие к творческим работам после их создания - их совершенно не обязательно публиковать (а тем более продавать!), т.к. имел смысл только процесс творчества); что касается идеологии, то Телемит не разделяет никаких специальных идей, за исключением единственного, но центрального свойства - абсолютного неприятии любых форм тирании и деспотических проявлений (отсюда, например, симпатии к Конфедератам, Бурам, испанским анархистам, Тамильским борцам за свободу, героям Сопротивления Донбасса и др.), - трудно сказать, в чём тут причина, то ли в ненависти к тиранам у свободных людей Античности, то ли во влиянии буддизма ("Будь терпим ко всему, кроме нетерпимости"), то ли в личной ненависти Кроули к деспотии, т.к. он родился в семье религиозных фундаменталистов, нещадно подавлявших инакомыслие; я думаю, что играет роль всё так или иначе. В эстетике общих канонов нет, ясно дело, но я лично предпочитаю гламур Европы 30-х годов и Шанхайский стиль тех же лет.







__________
* для иудеохристианина будет шоком, если он вдруг узнает, что в благословенной Античности был только один единственный смертный грех, причём и.-х. даже не догадается, какой, даже если будет ломать свою чёрную голову три часа...

( единственный смертный грех Античной поры )

Lord Jim (2002) по-Польски

Наиболее известна экранизация 1965 года (масштабный фильм, довольно вольно пересказывающий историю романа), менее известен фильм 1925 года (я не смог его найти).

Но ещё был польский телеспектакль 2002 года, который я и хотел бы представить. В роли Джима (если кто не знает, Джим это уменьшительное от Джеймс - так на самом деле звали героя) - Михал Жебровский.



Русского перевода, к сожалению, нет. Хотя у нас любят и ценят польскую драматургию, - литовским поляком по-происхождению был в том числе прославленный русский писатель Фёдор Достоевский, а также последний (ум. в 1953-м) классик русской литературы Иван Бунин (это не русская фамилия, а редуцированная польская Бунковский), - мы катастрофически мало знаем польскую культуру в целом, а уж после распада соцлагеря Польша и вовсе превратилась в неведомый край, где неизвестно что происходит. Между тем - и я могу в этом заверить - Польша является, если не наиболее развитой, то, по меньшей мере, одной из самых развитых в интеллектуальном и культурном плане стран Европы. У нас с Польшей всегда были отношения по типу сталкивания, а не комплиментарности. Сейчас нет смысла рассуждать о том, чья это вина - ненависть ли поляков к царизму/коммунизму (при том, что они всегда подчёркивают, что это не означет ненависти к русским), фамильярное ли и хамское отношение московитов, совершенно не способных к паритетности отношений, - факт остаётся фактом: за редчайшими исключениями, вроде меня, очень мало кто из этого ареала проявляет искренний и комплиментарный интерес к сегодняшней Польше, а также к польскому культурному ареалу в целом, потому что он, понятно, выходит за пределы Жечипосполитой, распространяясь на соседей; в той или иной степени польский культурный ареал ощутим в Венгрии, западных областях Литвы, Украины и Белоруссии. Причём любопытно, что в самой Польше есть Русское воеводство (там живут русины), а также некоторая часть православных поляков (их в самой Польше называют ляхами). Люди, которые знают историю Польши, также обращают внимание на то, что почему-то самая древняя икона этой страны - православная, и задаются вопросом, а действительно ли Польша изначально была католической страной или её всё-таки перекрестили? Я уж не говорю о том, что в Средние века русский и польский были взаимопонятны. Только в XVII-м веке мы перестали понимать друг друга, а до этого могли без труда находить общий язык. - Без этой прелюдии, конечно, я никак не мог обойтись, лишний раз воспользовавшись случаем передать свои сердечные приветы стране и людям, которых я люблю. Можно, конечно, обернуть всё это в шутку и сказать, мол, мы настолько ужасающе разные, что у нас расхождение в генах аж на шестом порядке - у русских это геном R1a1a1, а у поляков аж R1a1a7 - настолько мы разные), но это была бы горькая шутка. Судьба стран и судьба народов - это совершенно разные истории, и нет ни малейших оснований полагать, что мы вдруг начнём понимать друг друга, после четырёх-то веков кошмарных, иначе не назовёшь, отношений. Тем не менее, самые старые польские фамилии в России восходят аж к XIII-му веку, а Польша первоначально, возможно, была православной страной, переформатированной в латинскую культуру посредством геноцида. Если мы когда-то были одним народом, это было очень давно. Или не очень...*

Ну а теперь к фильму. Интригует сама идея экранизации столь эпической истории, т.к. написана она с размахом. Невероятно представить, чтобы можно было бы, следуя букве, преподать её. Да я и не ждал этого. Мне интересно было, как поляки, - ведь история рассказана поляком, - представляют себе Джима и судьбу его. Надо сказать, всё это врезалось в память - некоторые страницы романа написаны почти гениально, хотя несколько сотен страниц, подозреваю, написаны только для числа слов, поскольку издательство платит за каждую тысячу слов. Цыц! И не надо отрицать это. Я же не полный болван, чтобы не видеть, когда автор пишет по делу, а когда несёт околесицу страницу за страницей. Когда пишут не для числа страниц, получаются новеллы Лавкрафта - сверкающие брилианты, оцененные в десяток пенсов в свои годы. - Лавкрафт писал в то время, когда на два пенса можно было плотно пообедать. С этим у него было как раз не очень (он медленно умирал от хронического недоедания, обернувшегося в итоге раком кишечника и страшной смертью). Конрад совершенно не обуздывает свои инстинкты и пишет, я бы сказал, как заведённый, просто безудержным потоком слов. Мы же, сердитые хмурые шляхтичи ницшеанцы, ворчим только: да что ты мямлишь, как баба, скажи по делу что-нибудь! Так мы и листали и листали страницы, на которых иногда - о да, он всё же появлялся! - показывался и Джим. Наверное, он фигурирует в книге лишь на трети страниц; зачем написаны все прочие - вопрос к любителям барских застолий.

Так, вот теперь, пожалуй, о фильме. Это, как было сказано, своеобразная форма телеспектакля - нечто среднее между театральными подмостками и панорамами фильма как такового. Герой постановки - молодый штурман Джим, грезящий о приключениях, но пока лишь томимый скукой. Он отправляется в плаванье на старом судне, на котором со смиренным покорством разместилось 800 мусульманских паломников из Мекки, - то был путь по Красному морю. Оно известно своим коварством и маршруты там строго прописаны. Любое отклонение опасно. Всё дно вдоль маршрута устлано останками кораблей. Но что-то пошло не так и всё же судно столкнулось с чем-то неведомым. Так никогда и не стало ясно, что это было. Скорее всего - остов перевернувшегося судна. Была полнейшая тишина, когда корабль, навигатором которого был Джим, наткнулся на какое-то препятствие. Раздался скрежет, а затем корабль встал, видимо стремительно набирая воду...

Команда судна во главе с боцманом, визжащим что-то по-немецки, стремительно бежала с корабля, спустив спасательную шлюпку, и Джим, поддавшись панике, вместе с ними. Паломники ж в то время молились и ни о чём не догадывались. Ошеломлённый происшедшим, Джим только в лодке стал сознавать, что же произошло. Он предал этих людей, он бежал, как крыса...

Позже офицеры кричали ему в лицо, что он был должен, согласно неписанному кодексу, остаться на корабле до конца. И Джим выслушивал всё это...

Он никогда этого не простил себе. Не смог. А он был ещё так молод...

Какое-то время - примерно полгода - он, похоже, пребывал в депрессии. Он просто лежал пластом и смотрел в потолок. За всё это время он едва ли сказал пару слов.

Потом стал постепенно отходить. Но какой-то злой рок преследовал его. Этот трагический случай всплывал раз за разом - кто-то обязательно узнавал Джима и цедил презрительно: а, эта крыса, которая сбежала с тонущего корабля. Трудно представить, что переживал Джим в такие минуты. Но и часа не проходило, как он хватал свои пожитки и стремительно бросался прочь. Он скитался из порта в порт, он стал легендарным. Кто-то сочувствовал ему, кто-то открыто глумился. - Джим уже практически был в полшаге от того, чтобы превратиться в бродягу в лохмотьях, ползающего в грязи в вечном хмельном угаре. Куда уж ниже опуститься?..

Но случай свёл его с неким баварским что-ли дельцом по фамилии Штейн (этого чёртового Штейна слишком много в рассказе, а фильм 65-го года он просто заср...), у которого был бизнес в этих краях (а это был остров Ява). Вот он и сделал Джима своим поверенным, возможно увидев в нём себя юного. Джим решительно настроился на то, чтобы забраться вглубь джунглей к папуасам (вообще-то это были малайцы, но неважно, просто хорошо звучит - к папуасам), где уж точно его не знают, и остаться там - навсегда. Вот там-то его и прозвали - Туан Джим. Туан - значит благородный, знатный, примерно как лорд...

Он полюбил этих людей. Не потому, что ему кланялись, - они и истуканам всяким кланялись, - а потому, что видел их глаза, исполненные доверия. В них не было ни грана европейской подлости. Он поклялся, что жизнь отдаст за них, что будет верным им всегда. И они чувствовали и знали это. Он был их лордом...

И вот появляется некий странный Араб - весьма загадочная фигура. Он пришёл откуда-то из глубин острова и стал предводителем некоторой части аборигенов, "вероятно, по религиозным мотивам". Вёл он себя весьма агрессивно. Лорду Джиму нужно было спасать свой народ, пока его не вырезали весь. - Что-то вроде стычки интеллектов. Я бы поставил на Джима...

Бингоу!

Ну и, конечно, liuboff.



Была девушка, которая полюбила его. Она был метиска - наполовину голландка, наполовину малайка. Она увидела в Джиме своего отца - он был таким же "златовласым богом". Но он ушёл, а мать девушки умерла в слезах, хотя даже тогда любила его. "И ты уйдёшь", - говорила она Джиму. "Нет, не уйду!", - заверял он. "Нет, уйдёшь". - Так они и препирались, уйдёшь - не уйдёшь. Софистика.

Джим не для этого пришёл в джунгли, чтобы пикироваться с сумасшедшими талибами и "девчулями", как он её называл в меру своей галантности (я обычно таких называл "фройляйн", будучи испорченным понятно какой Kultur). Девушка, конечно, была та ещё лярва - цит.: "Она всецело жила созерцанием Джима и внешне стала на него походить, чем-то напоминала его своими движениями, манерой протягивать руку, поворачивать голову, бросать взгляды". - У женщин собачья натура, они просто перенимают повадки и привычки своих хозяев. Мужчина же по сути - кот, который сам по-себе, его это раздражает. Подозреваю, что это обезьянство Джима несколько раздражало и вообще, он стал задумываться о том, как глубоко влип, на самом деле.

Уйти - это тот же побег, но оставаться было всё тяжелее с каждым днём. Цугцванг, так и так пропал. Эти хитрые канальи, низко кланявшиеся ему как владыке и повелителю, каким-то образом умудрились сделать его самым настоящим рабом. Помнится, ещё Дон Кихот рассуждал о тяжёлой доле рыцаря, тогда как его слуга не знает ни забот, ни хлопот, потому что господин обо всём позаботится. Как ловко устроено, а!

История Джима полна морали... Наверно.

Впрочем, вернёмся к фильму! Как и следовало ожидать, поляки нажимают на педаль драматизма до полика. Неважно, как и что, чистая драматика. Я б не удивился, если бы Джим пустил слезу для достоверности, но, вероятно, он всё время мучительно пытался решить этот ребус. Акцепт в том, что папуасы или кто они там - тоже сволочь, если так подумать. Приди Джим даже в Тибетский монастырь, было бы то же хихиканье за спиной: дурак ты и брехун...

А что тут скажешь? "Я не дурак!"? Ну, пытался он доказать, что не трус, но доказал-то как раз, что... дурак. Никто таких безумных штук не отбрасывал, как Джим, но всё равно было не в его пользу. Он проваливался в бездну всё глубже и глубже...

Мучительные размышления Джима, цепляющегося за остатки своих мечтаний, от которых и так уже почти ничего не осталось, - это привело, заметим, к тому, что он стал компульсивным и помешался на своём внешнем виде, смахивая каждую пылинку, - заводили его всё дальше и дальше в беспросветный ад. Да, тропинка была ещё какой благой...

На самом деле тут появляется очень важный персонаж, чуть ли не более важный, чем сам Джим. Я думаю, Конрад сам не понимал, кого описал. Я думаю, это был ангел-хранитель Джима, пришедший для милосердной миссии прекратить его немыслимые муки. Стремительное и непредсказуемое развитие событий привело к очень быстрой гибели Лода Джима. - Я не буду пересказывать сюжет, т.к. читатель сам бросится читать, хотя что он там поймёт, болвана кусок...

Bon, вот и вся история. Прощай, дорогой друг, "нет в жизни счастья", как говорят ruski...

КОНЕЦ

_________
* Подр. см. интереснейшие замечания по этому поводу у ДЕГа: и уважаемого Статина.

Убийца мечты

Жизнь проходит колесницей, оставляя за собой руины городов, судеб и мечтаний. Свирепый лик возницы исполнен нечеловеческой злобы и напоминает изображения Иешуа на раннецерковных фетишах. Чистая, абсолютная злоба, ни намёка на милосердие. Кровью бесчисленных миллионов омыты колёса судьбы, нет туч чернее мрачных мыслей поэтов в предсмертные годы, и пепел их мечтаний горячее яда кобры… Чёрен, бесконечен горизонт, безмолвен лик возницы. Лишь скалится, скрежещет зубами – кого и от чего спасает он, убийца чудес и всех добрых божеств?.. Содомия в глазах его, не терпящих красоты и чистоты. Он проклят всем живым во всех мирах, змей ядовитый Апоп…

Восточная душевность: Энка и Каёкёку

Это, в-общем-то, схожие жанры, но есть существенное стилистическое и концептуальное различие, которое я хотел бы отметить.

Слово Энка, как и французское слово шансон, означает просто "песня". Жанр Энка не требует от певца или певицы неких запредельных вокальных данных, Энка выражает настроение и ценится в этом стиле душевность и искренность. Эти песни поют в кабаках все, на кого найдёт волна, так сказать, и для лучшего восприятия требуется соответствующее состояние )





Тематика этих песен в идеале должна быть душераздирающей, - так, чтоб хорошенько пробрало ), - и зачастую используются табуированные с точки зрения западной морали и этики мотивы, - такие, как, например, самоубийство, которое в Японской высокой культуре облагорожено и воспето. В этом нет и грана пошлости - оскорблённая честь, смерть любимой жены, утраченная молодость, крах всех надежд, - для глубокой и сильной натуры это жестокая реальность, которую следует принимать гордо и неумолимо. Предельная, безоговорочная честность - прямой взгляд на жестокие факты, не уклоняясь, не ища спасительных путей. Это прямой путь Кёкушинкай, достойный настоящего мужчины.

Но и для женщин тоже - мир не сказать, что сахар. У них свои мотивы и тоже они довольно грустные...





Утраченная молодость и красота, смерть единственно любимого мужчины - таковы мотивы женских песен Энка. Они тоже очень душераздирающие )

Энка, несомненно, очень народный жанр, и петь эти песни может кто угодно. При этом выступать под фонограмму с таким репертуаром считается чудовищно немыслимой пошлостью. Япония - это тебе не рашка с её насквозь фальшивой и стерильной блевотиной, однако. Японцы по-праву считаются одной из самых честных наций в мире, там даже с ума сходят по той причине, что человек не может вынести клеветы и неправды в свой адрес (это просто разрушает психику японца). Энка - истинное выражение японской души, со всеми её невероятными крайностями и безоговорочной, крайней честностью. Кого-то это пугает, для кого-то это чересчур (тут надо отметить, что архетип Японии, конечно, Лев, но асцедент-то находится в Скорпионе, что привносит свои черты - такие, как известная кровожадность, беспощадность и жестокость в условиях войны), но душа японская - она абсолютно настоящая, в ней нет ни грана фальши. В этом смысле Япония, как страна Льва, является полной противоположностью рашки, которая считается страной Водолея. Тут от фальши настолько устают настоящие люди (московское ТВ, скажем, или радио, которое в народе брезгливо называют "радио мацы", - это одна сплошная наглая ложь, буквально ни единого слова правды! - и это знают абсолютно все), что стремятся уехать куда угодно и как можно раньше. Про "российский шансон" я не хочу лишний раз даже упоминать, ясно дело. (Есть только три жанра, которые я не переношу органически и отрицаю полностью - это рэп, джаз и т.н. "шансон" вечно пошлой Москвы)

Да, японская душевность - она такая. Для кого-то это может показаться слишком чрезмерным, но японская прямота, доходящая до самых предельных крайностей - это невероятно редкое и ценное качество. Кроме того, в этой среде крайне комфортно чувствует себя Поэтика, как выражение страсти вкупе с почти сумасшедшим идеализмом. Как ещё можно декларировать подобные стихи, если не таким вот - как я его называю - душераздирающим тоном? Я всегда говорил, что мои стихи, например, нужно либо шептать как самую сокровенную молитву, либо кричать надрывно в полный голос в состоянии, ну, крайней аффектации. Естественно, не подразумеваю иронические свои вирши ) Только касаемо серьёзных строк, а они ровно просто не звучат. Это либо молитва, либо истошный вопль. Как пример - станс "Снег", один из самых известных из моих работ (я был довольно удивлён, что он оказался таким успешным). Как его можно декларировать без рыданий вообще?.. И в то же время это кристально ясная и чистая молитва, выраженная свободным слогом Рембо.

Вершиной же Поэтического жанра, отвечающей всем моим критериям и запросам и даже сверх того, я считаю незабвеннейший станс "Kaze o itami...":



Bon, Энка - не плебейский ни в коем случае, но истинно душевный стиль народа. Энка - это как волна, которая льётся из чистых душ и омывает лица тех, кто потерял всякую надежду. Это катарсис, очищение, которое не вернёт утраченных надежд и мечтаний, но принесёт покой и умиротворение. Мне кажется, в мир приходят такие души, которые просто поют - прекраснодушные самородки, не имеющие ни малейшего представления об академической музыке, становятся невероятными мастерами Энка, которых знает и любит вся страна (Япония, Корея). Энка одинаково распространена как в Японии, так и в Корее, причём в обоих странах она звучит совершенно уникально, что объясняется, во-первых, разным темпераментом народов (японцы - ярко выраженная нация Огня (Лев), корейцы - лёгкие, дерзкие и остроумные Близнецы (Воздух) - мои любимцы)), а во-вторых, разным вокабуляром. Японский язык достаточно сложный и громоздкий, тогда как корейский - это слоговый язык, достаточно лёгкий и быстрый, что оказывает влияние на темп песни и её тон, который более лёгкий, чем у японцев. Кроме того, корейцы не склонны к таким экстремам, как японцы. Юная и легкомысленная душа корейца воспевает красоту мира и не стремится разбивать свой лоб о непрошибаемые стены, доходя до критической степени жесточайшей депрессии, как то свойственно японцам. Две очень разные нации с очень близким пониманием музыкальной стилистики. Плюс не забываем о том, что это, наряду с китайцами, самые умные нации мира. (Только не говорите об этом хохляцкому дурачку Будённому, который всерьёз считает (с трудом связывая два слова, лiл) "самыми умными" французов с немцами - то есть законченных дегров и бестолочей в моих глазах, причём это невероятно чётко отражено в "музыке", которую они производят; это настолько топорно, бездарно и бессильно, что можно вообще ничего не знать о французах и немцах, но смело ставить на них крест, как только они откроют рот и что-нибудь всхрюкнут на своих омерзительнейших языках под то, что они называют у себя "музыкой"; я пока ещё не решил, какой язык в Европе наиболее омерзительный - итальянский, французский или немецкий, но я точно могу сказать, какие наиболее красивы и лучше всего подходят для пения - я полагаю, что это литовский, шведский и русский; субъективно? - да, но кто в здравом уме назовёт французское бульканье в носоглотке или немекцое картавое хрюканье "объективно красивым"? это нонсенс просто по здраваму уму! а если вам когда-нибудь доведётся услышать, как разговаривают клинические идиоты, у вас промелькнёт мысль типа: "поразительно, это прямо как Ипсвиче говорят...").

Корейский вариант Энка звучит так, звучит он бесподобно )



Это можно слушать бесконечно )) Понятно, что девчачьи сопли, но ни слова ж не понять! ))

Ах да! Я же пообещал себе в этом году выучить эту песню!



А время идёт, месяц уже прошёл...) (А, ладно, как и все легкомысленные Весы, отложу это трудное дело до последней недели)))

Bon, обратите внимание на темп песни - в японском исполнении это в приницпе невозможно (слишком быстро). В этом, как я упомянул, одно из отличий бойкого галопирующего Корейского Энка от Японского, стремящегося к средне-размеренному темпу, характерному, например, для классических симфоний (то есть это уже нечто ближе к опере будет).

Однако и размеренный Корейский Энка, естественно, тоже бывает и звучит он так:



Тон этих песен, как правило жизнерадостный и беспечный. И, конечно, под хорошее настроение )

*    *    *

Несколько иное - жанр Каёкёку. Это более профессиональный и коммерческий жанр, требующий несомненной квалификации от исполнителя. Это может быть известный артист (скажем, в СССР популярные песни исполнял артист Боярский - это примерно то, что в Японии называют жанром Каёкёку), - непременно замешанный плотно с японской мафией Якудза (опять же, прямо как наши)), - звезда эстрады, просто очень талантливый певец, для которого уровень Энка мелковат. Каёкёку - это большая сцена и огромная аудитория. Это уровень топ-каналов ТВ в праздничные дни и вообще гордость страны. Ни в коем случае не принижая душевность Энка, можно отметить некий более тщательный подход к репертуару в рамках Каёкёку. Вся душевность осталась, просто с экстремами в этих песнях полегче )

Вот, например, одна из самых известных и любимых песен в жанре Каёкёку, исполненная популярнейшим японским актёром Тошиюки Нишида (песню сочинил Кёичи Саката на стихи лирического поэта Ю Аку (1937--2007 гг.)) в 1981-м году:



В этой песне простой работяга поёт о том, что хотел бы уметь играть на пианино, чтобы выразить всё то прекрасное, что он чувствует. Но он не умеет и немножко грустно ) Высказано это прекрасным лирическим слогом, так что гарантированно пробирает и тоже в своём роде душераздирающе, но без экстрем, к чему так тяготеет угарный жанр Энка ))

Вот ещё один старый зубр японской эстрады - мистер Акира Кобаяси:



В более ранние годы (60-е - 70-е) это звучало так:



Нетрудно заметить более высокий профессиональный уровень, чем в Энка, но и не без потерь в смысле концептуального наполнения и широкой доступности. Тут нужно быть всё же достаточно зрелым певцом, чтобы такое исполнить, и уж точно не после литра тёплых вещей из Дублина ))

В современности Каёкёку, выдерживая рамку высокого профессионализма, немного изменился в плане звучания, но по тону и смыслу остался всё таким же. В качестве, на мой взгляд, самого лучшего примера можно привести шедевральные композиции драгоценного Такеши Мацубары, чей голос я и по сей день считаю не только лучшим голосом Японии 2007-го года, но и лучшим голосом в мире всех времён. У меня нет ни малейших оснований сколь-нибудь менять это мнение, по той просто причине, что оно абсолютно. Не передать, насколько меня радует этот факт...







Но даже это чистый идеальный голос, какой только вообще возможен (и это невероятно, что в низкой материальности такое вообще возможно - это живое чудо, превосходящее все и любые тухлые религии), после рубежа 40 лет сильно изменился в сторону глухоты и тусклоты. Это я заметил сразу же и мне было тяжело это констатировать. Но что поделать - надо смотреть правде в глаза, для этого и нужно мужество.

Если кому-то интересно, как меняется даже самый прекрасный голос - просто послушайте, как звучали первые три альбома Павла Кашина (1995-1996 гг.), где ему под 30, и как звучат два последних, изданных в 2018-м и 2019-м, где Павлу Петровичу за 50. Я не говорю, что песни плохие (хотя да, в сравнении с первыми, шлак ужасный), я говорю, что очарования 0. Это ужасно, я не ёрничаю, для творца это хуже, чем смерть. И я понятия не имею, что делать певцу, который прекрасно видит, как возраст меняет его голос куда-то в диапазон сиплости, глухоты, монотонности. Где все эти яркие мелодемы, которые звучали в юные годы? Казалось, что это само собой происходит, но нет, возраст неумолимо убивает то тонкое, что выражала собой Юность. И мне, например, - хотя певец я никакой, - не слишком-то приятно слышать свой голос; а он был когда-то довольно красив, да. Но после 40 организм перестраивается и голос сильно теряет в силе, яркости и тонких обертонах. Я приводил огромное количество примеров и не вижу смысла и особой радости приводить их снова. Достаточно того, что Такеши и Павел после своих 40 лет утратили свои прекрасные же голоса. У женщин, вероятно, это менее заметно (у них в принципе писклявый голос), но они в любом случае традиционно работают ртом и просто привычно его раскрывают перед выключенным микрофоном, топчась и раскачивая жир под фонограмму. По крайней мере, на рф эстрада звучит так. (Т.е. предельно далеко от моего вкуса)

Что сказать в завершение? Оба стиля - Энка и Каёкёку - являются живым и естественным выражением Японской и Корейской душевной натуры, поэтому совершенно нелепо искать подобное выражение в культурах Запада. Возможно, нечто похожее есть и в других странах прекрасной Азии - в Таиланде, Вьетнаме, Лаосе; - не может не быть, но просто это известно менее (ну, лично мне). Точно так же, как трудно ожидать от немецкого идиота русского, польского или венгерского романса, а от итальянца - французского шансона с непременным французским же аккордеоном; да и трудно представить что-то более идиотское, чем американское задорное кантри в исполнении, не знаю, шведов. Нет, у каждого народа что-то своё - и это просто прекрасно. Конечно, любовь творит чудеса, и искренне влюблённый в подобный жанр творец может быть хоть папуасом, чтобы исполнять песни в жанре Энка или Каёкёку, но это очень личное и очень уникальное. Бывает такое, конечно, ведь Музыка - это единственное волшебство, в достоверности которого сомневаться не приходится. Не удивительно, что у суфиев это единственный истинный смысл выражения (я имею в виду достопочтенных братьев мевлеви). Первую же рок-группу, напомню, собрал Алистер Кроули в 1911-м году для выражения Телемитских идей.

Энка и Каёкёку, русские, польские и венгерские романсы, французский и аргентинский шансон (бархатное очарование, как я его называю), норвежский и исландский минимализм, Алтайский и Сибирский этнофольк - то безумно чудесное, что может слышать чуткая и живая душа в этом аду мирского, среди холодных стен и равнодушных глаз. Нам плевать на политику и ваши подлые войнушки, есть душа народа и есть душа мира, которой ни одна тварь ничего указать не может. Все они будут в аду - и эта мысль, конечно, греет сердце ) А мы - невинные, как голуби, и мудрые, как змеи, будем веселиться и торжествовать, всё так же веря в Любовь и оставаясь верными мечтам. Вечно пьяные, вечно молодые...

Сердца в любви неугасимой

*    *    *

В глазах твоих, столь безгранично синих,

Что вижу море в них и океан,

Любовь безмерную, любови силу,

Надежды, верности живой фонтан...

Я не могу сказать тебе, насколько

Люблю глаза твои и суть твоей души...

Ты веруешь в меня, как будто в бога,

В тебя-богиню верой я решим...

Пред нами мир, исполнен сумасбродства,

Несовершенный, странный мир... И всё ж

Неистребимы корни благородства

И правда побеждает ложь...

С тобою вместе, ты и я - отныне

Одной тропою по судьбе идём

В любви живой, в которой не остынут

Сердца и души: мы теперь вдвоём!..

In Excremento

  Светлой памяти AR,

  Поэта и Революционера

  

  Хрустальный закат в лабиринте забытых мелодий, тихий смех над могилами невинно убиенных детей, - в последний понедельник мира будет ли воспоминанье о казнённых? Кровью налиты глаза креатур, вырабатывающих полтонны экскрементов в год. Миллиарды, миллиарды тонн экскрементов, башни и зиккураты. Выше любых пирамид. Окна и приветливо распахнутые двери. Застолья и собеседования. Кровати из фекалий, чайные чашечки и блюдца. Каловые конфетки, обёрнутые калом, - щедрые россыпи вкусных всеядий на подносах из экскрементов. Волосы любимой - самые тонкие и изысканные порожденья фекалий. Всеми оттенками экскрементов пестрят картины. Вдохновенные и прозорливые торговцы мазнёй гордо выступают на конференциях. Трибуны и сцены из фекалий. Рубрики в газетах, чернила из фекалий. Двести персон дают в день полтонны фекалий, - сноровистые и сосредоточенные ремесленники и шустрые проворные торговцы бегают и снуют, занятые делом, вечно каким-то делом. Тайные махинации, молва об афёрах. Куда-то за кордон транспортируют лучшие экскременты, - народ снова обманут, народ снова в фекалиях. Благословляю тебя, моя любовь, на сию жизнь, достойную пера ван Гога, ван Магога или любого другого продуктора и протагона. А я устал. Я бесконечно устал и ухожу. Туда, где цветы не пахнут какашками и поносом. Говорят, такие бывают. Всегда не здесь - так уж повелось. Нет, ты не можешь пойти со мной. Я хочу побыть один. Я оставляю тебе всё - ройся в своё удовольствие и забудь обо мне. Не горюй и не тужи. Моё сердце принадлежит мне, моя свобода - единственная моя ценность. Единственное неоспоримо моё. Живи как хочешь. Мне до этого нет никакого дела. Я ухожу. Не трогай меня своими коричневыми руками. Не будет лобызаний и спектаклей, смахивающих на полоумную дичь из специфичных продукторов. Ветер северо-запада зовёт меня и укажет мне дорогу. Дворцы из хрусталя и песни чистых уст.

  

  И ещё: как мало сердец, поющих песнь любви. Зачем же живут они, без песен, любви и красоты? Песнь позывов к появлению на свет божий очередных каловых палочек, колоритная, но скучная в своём убожестве гимнастика, - всё это я знаю не хуже, чем любой другой. Я такой как все. Не окрылённый мечтами, не встревоженный тихим шёпотом дождя, не устремлённый в золотистые дали и лазурные просторы. Грандиозные башни, как бы ни были высоки, с занебесных эмпирей - не более чем кубики гумна. В этой местности я не смог научиться плавать. Из реки выходят мужественные, но недалёкие умом персоны, хрипло дыша и утираясь. Не так уж и глубоко, если пораздумать. Глубины меня никогда не интересовали. Плыл лишь однажды, закрыв глаза и скрестив руки на груди. О-о-о-омпх... Течение прибило к берегу, где грубые руки схватили меня с поразительной бестактностью. Прочь, свиньи, прочь. Уберите от меня свои вонючие руки. Я вас не знаю, мистер, и знать не хочу. Вашу жену кто только не ****, мистер, стыдитесь смотреть людям в глаза. Муж шлюхи, - вот новый обертон, который оставит память не обо мне. Потом долгое и скучное поползновение в свой зиккурат, среди высоких стен и однообразных зрелищ. На перекрестке никак не могли разъехаться две hавновозки, и это выглядело самой притчей о мироздании. Это длилось долго, довольно долго. Я думал об этом. Встревоженная Эльфрида бегала повсюду, разыскивая меня, нашла уже в потёмках (по запаху, должно быть: я не воняю) и, ни слова не говоря, обняла довольно крепко, вглядываясь в мои глаза, исполненные чудовищной вселенской скорби. Что с тобой случилось? - прошептала она с необыкновенным выражением. Я задумался, а это бывает надолго. Пойдём, - прошептала она и повела. Не помню куда, кажется в наш дом. Я сойду с ума, - твёрдо сказал я, - если уже не сошёл. Всё будет хорошо, - сказала она. В темноте её трудно было различить. Кончилось топливное гумно. Нежно обняв меня, Эльфрида устроилась на коленях. От неё пахло не фиалками. Я пошёл спать, - сказал я, - открой окна проветрить. С улицы мощно потянуло экскрементами. Эльфрида вползла под одеяло ко мне и мы оцепенели, обнявшись, тревожно вслушиваясь в звуки вокруг. К утру будет полтонны, - сказал я, - для новой линии обороны; думаю, город будут бомбить; я бы, во всяком случае, бомбил. Что ты говоришь? - испуганно спросила Эльфрида. Спи безмятежно, если сможешь. Меня не мучает совесть, - объяснил я, - ничего подобного и в признаках; мне вообще дела нет до... Я сделал замысловатый жест рукой. Всё пофиг. Мой любимый, - проговорила жена (в ней был децл ярого фанатизма), крепко прижимаясь. О, о, ещё, ещё.

  

  Идиотизмус в чистом виде, йа, дас штиммт. Никогда не понимал аспектов, которые не входят в спектр моих тщательных, напряжённых штудий, постичь которые уж конечно вам не дано. Я с трудом отцепился от жены и, переступив через что-то на пороге, бросился прочь. Воздух! немного свежего воздуха! За городом простирались огромные фекалийские топи. От края до края и уходя за горизонт. Там плыл корабль. Кораблик! - вскликнул я, - челнок из местностей получше! Нет... торговый бриг. Спустились на лодках, угрюмо причалили к берегу. Местный? - спросил они. А вы приезжие? - с несвойственной мне агрессивностью поинтересовался я. У них были багры, мушкеты и мачете. Славная, брутальная потасовка. Я прекратил, чтобы немного отдышаться. Не без удовольствия рассматривал субъектов, разбросанных вокруг. Один царапал грязными ногтями кал. Что такое, мистер? - вежливо спросил я. Он что-то прохрипел. Я не слышу, да и не слушаю вас, - вежливо сказал я, - едва ли вы можете сказать мне нечто, чего я не знаю или что входило б в круг моих интересов и, между нами говоря, пристрастий; что же вы, поющие без голоса, да и не поющие даже, можете сказать мне? Я постукал его багром по чёрному плоскому затылку. Меня марает один ваш вид, - сказал я, - человечки безмозглые. Кто-то шуршал в кустах. Я моментально бросил багор. Визг и шорох. Город экскрементальных прохвостов. Это не мой город! - свирепо воскликнул я, - это вообще не город даже! это чудовищная клоака, которая столетьями продуктирует hавно! Я с трудом сдержал рыданья. Город моих грёз, мерцающий славой в огнях убераль, волшебный город смеха и веселья, пестрящий всеми сотнями ярких красок и оттенков, суровый город лютых холодов и крепкой стали, таится там, - я махнул рукой на северо-запад, - и туда не приплыть, не прийти; туда лишь можно прилететь. Я взмахнул огромными белыми крылами, но сам воздух смердил фекальями, был тяжел и нелётен. Кто-то захихикал потрясающе поhано. Я спокойно посмотрел. Что смешного? - спросил я, - что такого забавного, ироничного? Товарищ, ты... Я тебе не товарищ, ты, - сказал я и наступил на его плоскую рожу сильно.

  

  Кто-то ещё хотел высказаться, делая мне знаки. Я приблизился и присел, склонив голову. Он мог откусить ухо, но я рискнул. Ты... - прошептал человек. Не говори мне "ты", - заметил я и шлёпнул его по роже. Вы, - продолжил он, - никогда не выберетесь отсюда. Я кивнул и продолжил слушать. Вы по уши в... Что? - воскликнул я, - что? В... - повторил он, задёргался и закатил глаза. Вот мерзавец! - воскликнул я, - не мог сказать! Я не выдержал и разрыдался. Потом осквернил трупы, насколько возможно. Солнце всходило, освещая чудовищные перспективы. Город угрожающе надвинулся и поглотил...

  

  Пришёл в себя на улице, стараясь войти в общую струю, насколько возможно, если бы не мрачные взгляды на мои огромные белые крылья, за которые меня когда-то полюбила Эльфрида. Но она одна такая была, в этом городе, глупышка Эльфрида. Фанатический романтик и очень хорошая любовница. Но она из местных, а я ничего не помню. Меня спрашивали, конечно, откуда я свалился, но я бы и сам хотел знать. Мерзавец и подонок... - шептали, глядя на меня. Я заискивающе осклабился, да я как все. Задыхаясь от омерзения, сожрал булочку, купленную у мрачного, смуглого торговца. С тебя три сольдо, - проворчал он. Я уже заплатил, - бросил я. С тебя три сольдо, - повторил он угрожающе. Джизес крайст. Я стремительно обшарил карманы. Как назло, больше не было. Я всё не научился правильно торговать. Положил деньги на стойку - и их уже нет. Ты же взял деньги, - сказал я. Три сольдо давай, - мрачно сказал торговец опять. Я снял кафтан и положил на стойку. Это стоит двадцать три, - сказал я. Даю три, - сказал торговец. Я развёл руками. Спорить с торгашнёй - последнее дело. Ты плохо кончишь, - сказал я, уходя, - кара постигнет тебя. Он мрачно и тупо смотрел мне вслед. Я попытался затеряться в толпе. Недружелюбные лица, все одинаково смуглые и угрюмые, тупо и невероятно злобно пялились на меня. Я взял помойное ведро, стоявшее у одного дома, и вылил на себя. Что ещё? Размазал по красивому лицу и белой коже. Облизал пальцы.

  

  Затеряться не просто, скрыться почти не возможно, всё кишит персонами, чуждыми мне молекулярно. Я шёл, стараясь не встречаться с их подлыми глазами чич. Грубые, топорно сделанные лица, смуглые и угрюмые, бросали на меня тяжёлые сумрачные взгляды. Тупизна их не чистых глаз всегда была одной из тех загадок (глубоких, полагаю), которые меня интересовали как весьма малоинтересный аспект. Я всё ещё не продумал эту, в общем-то, весьма банальную вещь до конца. Много более важных мыслей. Внезапно кто-то схватил меня за руку. От неожиданности я мощно ударил в рыло кулаком. Сработало рефлекторно. Это была жена. Эльфрида, - упрекнул я, - не подкрадывайся ко мне. Прости, о муж, - сказала она, - я больше не буду. То-то же, - сурово сказал я. Обнявшись, мы зашагали в общем потоке. На площади уже маневрировали заправленные hавновозки и длинной колонной потянулись за город - бастионы и укрепления требуют много ресурсов. Мощные и крутые изменения грядут, - бросил я жене и парочке слухачей, - белые, ослепительно яркие силы небес разнесут этот жалкий городок в дребадан за фюнф минутн; могу спорить на три сольдо и чёрный зад любого торгаша. Ты такой спорщик, - ласково заметила жена, доверчиво прижимаясь. Да, я такой. Хотел бы я быть одним из них - лётчиком в могучем шестокрыле, пикирующем красиво, нажимая на педаль. И яркая, пламенная бомба точно падает на столь бездарные постройки. Взрыв и великолепные результаты. В руинах будут ползать, собирая куски тел, потом. Я думаю, - с нетипичной для меня живостию сказал я, - что только ангелы небесные могли создать это чудо. Какое чудо? - испуганно спросила Эльфрида, тревожно вглядываясь в мои красивые глаза. Я изобразил руками: бомбу. Подошли патрульные. Здесь запрещено нечто изображать, вы хронический хулиган и повстанец. Да куда уж тут повстанешь, головой упираешься в кал. Высокие стены и, как ни странно, узкие проходы, по которым пробираешься ползком, тыкаясь вслепую. Я не хочу не приятностей, а Вы? Эльфрида с отчаяньем пыталась что-то объяснить. Не трогайте его! - рыдала она. Трогайте себя, - добавил я. Не адекватность квазисосуществования.

  

  В общепитательной столовой выстроилась длинная очередь. Раздавали брикеты, но всё равно всем не хватит. Недостаток ресурсов и махинации, как обычно. Куски просроченных продуктов швырялись в хищные руки. Талоны были не у всех, но из-под пола кое-что можно было получить, пихнув то или сё. Кто-то жизнерадостно рассмеялся. Возможно это был я, потому что на меня уставились все эти тупые, смуглые рыла. Эльфрида поспешила меня увести, но я и не шелохнулся. Малышке было со мной не совладать. Не сдвинула ни на йоту. Не надо, пожалуйста, - взмолилась она, - у тебя уже три предупреждения, я не хочу, чтобы тебя опять забрали. Она заплакала. Я тоже не хочу, - спокойно сказал я, - но мысли о высоком побуждают меня к решительным действиям против всех, считая тебя; только моё долготерпение оправдывает ряд коллизий, которые ещё не произошли, но обязательно грядут, уж поверь мне. Я тебе верю! - пылко сказала жена. Мне снятся бомбы и гекатомбы, в лазурных закатах и алых рубежах. Моя добрая жена всё пыталась поколебать мою невероятную упёртость, и опять нахлынуло какое-то спокойное злорадство. Я провёл большим пальцем по горлу. В толпе прошёл испуганный шёпот. Потом я удалился, не смотря на удары патрульных со всех сторон. Эльфрида плакала и умоляла не забирать, но, разумеется, меня забрали. В отделении, где воняло чрезвычайно, хмурый, угрюмый дознаватель требовал ответа на вопросы, которые его совершенно не касались. Я так и объяснил, вежливо и конструктивно. У меня уже начала болеть голова от ударов, но я старался не обращать внимания. Было очень познавательно посидеть три дня по горло в камере для злостных. Сверху ещё падало. Уровень не поднимался, но залипало глаза. Пару раз я отключился, повиснув на верёвках, и в общем, плодотворно провёл время, обдумав ряд вопросов. Когда меня выпустили, Эльфрида могла меня узнать только сенсором. Бедняжка, она переживала больше меня. Я вообще не переживал. Дома я хотел только одного: выспаться. Жена была не так уж глупа, стараясь особо не болтать. Тебе нужен покой, - всё время твердила она. Рухнув в кровать, тотчас отключился. Проспал суток двое. Разбужен был ударами ног по торсу и корпусу. Это была не жена, сообразил я. С трудом разлепив глаза, я увидел перед лицом коричневый манускрипт и с трудом разобрал каракули. Меня посылают на работы - худшей пакости придумать не могли. Эльфрида быстро собрала котомку и сунула мне в руки. Не переутомись, - сказала она. И не подумал бы, - заверил я. Мы долго и взасос поцеловались, не смотря на яростные вопли и удары со всех сторон. Шнелля! шнелля! Я не спеша направился принять участие в этом абсолютно идиотском мероприятии. Я вас запомнил навечно, - сказал я, - и потом не прикидывайтесь дурачками: "я выполнял приказ"; я сам издам такой приказ, что вы какашками умоетесь; попомните моё слово.

  

  Поговорив с персонами, которые имели наглость хамить мне (удары дубинками - это другое), я с трудом сдержал смех, увидев предстоящее зрелище. Не сразу даже разобрал, что в огромной куче экскрементов движутся и шустро снуют трудящиеся сограждане. Кто-то приветливо помахал рукой. Не мне, готов ручаться. Не было у меня, кроме Эльфриды, тут никого и ничего. Кто-то из патрульных пролаял директиву. Потом мне показали пальцем на что-то. Фонтан фекалий прямо обрушился на меня и через миг я очутился в общей массе. Все что-то делали, сновали, очень сосредоточенно. Нормально работай, строй туннели, - сказали мне. Тут уж я просто расхохотался. Все посмотрели на меня с такой ненавистью, что даже поразило, потрясло. Неделя общего трудового вклада. Я, конечно, командовал, не работал же. Получилась интересная, замысловатая конструкция, которую начальник долго и угрюмо рассматривал, потом проорал: но где здесь вход? При чём тут вход? Я творил в порыве вдохновенья. Никто туда, конечно, не войдёт. Там чисто и прохладно. Разрушить! расколотить! - орал плюгавый и по-настоящему тупой начальник. Работники неохотно замахали кирками. Они ведь тоже были увлечены. Все уставили рыла в бункер. Там было очень мило. Я приложил maximum фантазии и творческого подхода. Убрать на фиг! - приказал начальник. Работники сердито запыхтели, не взирая на вопли и удары. Приятно запахло бунтом. Сильные натруженные руки крепко стиснули мотыги, плотной стеной обступив меня и начальника. Вот теперь можно поговорить. Гражданин, - сказал я начальнику, - я хочу вам объяснить один момент, который вас касается самым прямым и брутальным образом. Начальник пытался убежать, но лишь тыкался в мощные торсы. Не бейте меня! - заверещал он, - вас всех накажут! Это очень смешно, - заметил я, - интересно, как ещё можно наказать хуже? Вы останетесь без обеда! - провизжал начальник. Дешёвый ход, - заметил я, - брикетов всё равно на всех не хватает, некоторые уже своих детей даже съели; я их лично не виню. Я ткнул пальцем в начальника. Пред обвиненьем предстал ты, гражданин, - сказал я. Кто-то не выдержал и ударил киркой. Начальник истерично завизжал, размахивая руками. Кирка вошла глубоко, но очень удачно: разговор можно было продолжить ещё немного.

  

  Вас всех накажут! - визжал начальник. Ты это уже говорил, - заметил я, отмахнувшись, - что-то ещё? Начальник показал на меня пальцем: ты это всё подстроил, из-за тебя начались неприятности и внесена смута и беспорядок. Мне дела нет до вас, - сказал я, - милейший; мой путь неизъясним в сиянье алых звёзд, кровавых и мятежных; viva Anarkia! viva Revolution! Viva! - грянуло в строю. Потом быстрая разделка надзирателей и ещё кого-то. Мне уже надоело, я умыл руки и направился прочь. Баста, я своё отработал, хотя никогда не стоял на патриотических позициях. И близко не стоял. Сонмы одержимых психопатов для меня никто и ничто. Лишь вольный ветер и чудесные просторы влекут меня: свобода. Напевы ветра - это надо слышать. Саванны и прерии, запах травы и восхитительное пламя костра. Страстный взор любимой (сдерживаться насколько возможно) и безумие любви до рассвета. Потом поход - весь день, по направлению за солнцем. Табуны прекрасных лошадей и поодаль непокорные мустанги, стада диких буйволов и монументальных слонов, милые львята и рядом их мамашки (папашке дела до них нет), - лепота. Потом безумие алеющего солнца на закате и снова ночь, костёр, любовь. После долгих рейдов впроголодь, тело подруги стало идеальным: крепкое, сильное и обжигающе горячее... Я, наверно, улыбнулся, потому что снова был остановлен патрульными. Это была гримаса подобострастия, - заверил я. Кое-как отвязался. Всё равно выдали предупреждение, ну что за мерзавцы. Ещё два раза можно улыбнуться. Потом три дня изолятора и неделя добросовестных работ. Кто-то же должен, - так это объясняли. Кто-то, но не я, - отвечал обычно я. Мы не могли договориться.

  

  Эльфрида едва не сбила меня с ног при встрече. Набросилась тигрицей и повисла. Как хорошо было б, - сказал я, глядя в её честные и верные глаза, - отсюда подальше, только ты и я. Эльфрида обняла меня так, что я стал задыхаться. Отпусти, малышка, - попросил я. Она впилась страстным поцелуем. Ну хорошо. Ещё минут пятнадцать горячих нежностей. На столе обнаружилось что-то съедобное и, не глядя, всё сожрал почти моментально. Как всё прошло? - спросила Эльфрида. Неделя глубокого бесчестья, - сказал я, - идиотизмус и никаких компромиссов; что мы там возводили, я даже не понял; работа ради работы, надо же людей занять; хлеб и зрелища? нет - работа и работа; эффективней против не довольства. Я всхохотнул: всё-таки не довольство было; я, конечно, подстрекал. В глазах жены вспыхнул восторг, она свалила меня на кровать и быстро сломила попытки сопротивления. Я немного устал, - заметил я. Она и слушать ничего не хотела. Через полчаса я отключился. Кажется, ещё два часа жена получала своё, очнулся уже в сумерках. Выйдем прогуляться? - предложил я. За что ценю Эльфриду: фанатически поддерживает любую инициативу. Однажды виде шутки предложил ей прыгнуть в какую-то яму - она прыгнула не колеблясь. С трудом вытащил, едва успел. Что ж, неплохо. Такая прыть, такая резвость. Не надо думать, чистые исполнительные функции. Притом неглупа, весьма смышлённа. Только чувства юмора нет, начисто. Для неё я что-то вроде удивительной зверушки или редкостной игрушки. На улице всё ещё толпились - граждане возвращались с работы, влача котомки и цепко держа в руках брикеты - из числа счастливцев, которым досталось. Всё равно отбирали, конечно. Патрульные как раз никогда не вмешивались, потому что были в деле. Они нагло жевали брикеты и, чавкая, лаяли что-то. Как обычно: шнель! шнель! Трудились вовсю. Направились прочь из города - на крохотную полянку радиусом в два метра, где можно было посидеть, не пачкаясь. Правда, именно там была табличка: "Не задерживаться! Ядовитые отходы!". Что там закопали, неведомо, но место было чистое, тут даже пробивались мхи. Уселись, глядя на северо-запад. Ранимая и впечатлительная Эльфрида, дрожа от перевозбуждения, романтически прижалась. Мы едва успели поцеловаться (чуть башню не сорвало), как уже появился патруль. Я вздохнул: они что, чуют своими чёрными задницами? Начали быстро целоваться, раз тридцать успели, несмотря на град дубинок и истошное лаянье патрульных. Всё-таки разбили наш союз, выпроводили прочь с нашего любимого места. Я запомнил их рожи навечно и злорадно ухмыльнулся: я поквитаюсь, спорьте на все свои сольдо. Подхватил Эльфриду на руки, крутанулся, вызвав визг, и пронёс шагов десять, пока не сбили с ног. Второе предупреждение за день.

  

  Нам бы не получить ещё одно предупреждение, - заметил я, - дойдём домой без приключений; я не хочу опять три дня сидеть по горло в hавне. Эльфрида живо кивнула и горячо поцеловала. Моментально получил третье предупреждение. Спасибо, Эльфрида, - с лёгкой иронией заметил я, и под лаянье патрульных, размахивающих дубинками, направился на собеседование. Вы неисправимы, - сказали мне, - три предупреждения в день: вы один такой; разврат, порок и возмущение нравов. Эльфрида - моя жена, - ответил я, - и ничего плохого мы не делали. Кроме того, вы не заплатили торговцу за товар, - сказал комендант, - и ходите без кафтана, что является нарушением традиции и богохульством. Надеюсь, - кивнул я. Комендант открыл журнал и записал: три предупреждения за неподобающее поведение, мошенничество, попирание устоев и неуважение к следствию. Я задумался, всё в толк не мог взять, где ключевой момент выхода из этого дурдома. Неделя трудовых работ, - пропел комендант, - и три дня в изоляторе; увести! Через пять минут продолжил раздумывать, шумно сопя, задрав рыло, чтобы не захлебнуться в hавне. Джизес крайст, - размышлял я, - я всё время забываю об этих отстоях или что там; патриотизьм, нормальная работа и всё такое; кроме того, я нарушаю приличия и возмущаю нравы; ничего романтического или пафосного в этом нет: я уже не помню, сколько у меня было приводов и взысканий. Три дня прошли тяжело, поскольку лишь недавно нечто подобное уже было. Потом неделя трудовых работ, где не было сил даже бунтовать (как надеялись), и первое изумление жены. Она рыдала в голос.

  

  Мне нужно запомнить все эти распорядки, - говорил я, не в силах взглянуть ей в глаза (потому что сгорал от стыда), - иначе я не выдержу; скажи, как нужно себя вести нормально? Труд, обязательства и законопослушание, - сказала Эльфрида, - это всё, что я знаю; но лучше тебе поговорить с кем-то мудрым. Боже упаси! - воскликнул я. Свалил Эльфриду на кровать и отыгрался за свой позор. Как я понимаю, - рассуждал я, - в доме может твориться какой угодно бардак, а на улице - типа устои норм или как это называется? Отстои морали, - сказала Эльфрида, восхищённая натиском и техникой. Вот! - сказал я, - тут ключевой момент; всё время помнить об этих отстоях морали и... О нравственных императивах, - сказала Эльфрида. А ты не так глупа, - заметил я, - ты растёшь в моих глазах; только не вздумай умничать; я - умный. Эльфрида согласилась, но в её страстных глазах мелькнул какой-то непокорный азарт. Она, наверно, книжки читает тайком, хочет порисоваться. Гут. Это интересно, да, интересно. Пусть попробует ещё поспорить конструктивно, я буду в полном восторге. Не смотри на меня так умно, - сказал я, - ты меня смущаешь и нервируешь; никогда не забывай, что я умный, хорошо?

  

  Включиться в общую струю, - подумал я, двигаясь в магазин за новым кафтаном, и расхохотался. Тотчас получил предупреждение. Чепуха, ещё два есть. Но вообще, нельзя расслабляться и забываться. В магазине терпеливо предстал перед обыском и двухчасовым допросом. Держал исключительно нейтральную линию, но предупреждение получил за одну лёгкую ухмылку и замечание пикантного характера. Наконец, беседа с торговцем. Выложил двадцать сольдо и кучу брикетов. Торговец сунул лапу, но я ударил ножом и пришпилил. Мой кафтан, - сказал я. Торговец выдал. Я убрал нож и, уходя, прихватил пару брикетов и несколько монет. Кажется, начинаю включаться в общий план. Опять обыск на выходе и два часа допроса. Всё отобрали, оставив только кафтан. Я потребовал книгу жалоб - и всё моментально вернули. Я в любом случае буду жаловаться, - сказал я, и мне ещё денег дали. Иду жаловаться в комендатуру, - сказал я, и мне дали новые ботинки. Ха-ра-шо. Вполне постижимо. На улице патрульные долго пялились (привыкли уже меня задерживать), но с недоверием прошли мимо. На моём лице не дрогнул ни один мускул. Всё сработало прекрасно. Кафтан с мутными разводами, кепка плашмя, не белая кожа, никаких эмоций и тупой угрюмый взор. Не придраться.

  

  Эльфрида была в восторге, что я вернулся. Только два предупреждения, - сказал я, - всё в порядке. Рухнули в кровать и остаток дня провели в лобызаниях и восторгах. Ночь поспокойней. На рассвете опять потянуло за город. Снова арестуют, - размышлял я, - даже сомневаюсь, что хочу сидеть опять три дня по горло в hавне, а потом неделю работать в том же hавне. Тебе не хватает решительности и героизма, - сказала Эльфрида. Что ж, таков уж я, - согласился я. Блуждали по городу, смотрели на hавновозки, работу патрульных, кое-что купили у торговцев, в общем, всё нормально. Как это легко, однако, - заметил я, - даже слишком легко, а я люблю трудности и сложности; я думаю о бомбах, заложенных в булочки и пирожки; можно, думаю, сделать, встряхнуть пару лотков. Эльфрида, как всегда, бурно и яро поддержала. Встряхнуть пару лотков, - потом попугаем болтала недели две. Потом встряхнули и первыми прибежали в комендатуру. Это был Шпильбабен, - доложили мы (тот самый гондурасец, который замутил мои три сольдо), - вначале он заминировал свой лоток, потом ещё два; а были б бомбы, так он бы заминировал и двадцать лотков. С меня сняли оба предупреждения за гражданскую мужественность и выдали пару брикетов. Я патриот теперь и отныне, - сказал я, - это просто великолепно: доносить, сотрудничать с властями; да я бы и на тебя настучал. Эльфрида с бурным возмущением набрала побольше воздуха в лёгкие и раскрыла свой ротик, но я успел сунуть в него брикет и сказал, что пошутил. Разумеется. Такая шутка.

  

  Столь глупая идея, однако же, на редкость увлекла; в самом деле, я увидел просвет в этом исходе. Как долго брёл я в неведеньи и вдруг открылось, воссияло чрево новой будущности и радужной перспективы. Уже через неделю я прошёл курс патрульного и с воплями "шнелля! шнелля!" гнал в комендатуру провинившихся и обвинённых. Потом полгода работы надзирателем, поднялся до сержанта. Потом ещё один курс и попал в оперативную группу (мы разматывали этот клубок с делом Шпильбабена), наконец - возглавил специальное отделение "Удар и упреждение". Вот тут я был в своей струе. Разгром логова сообщников, дознания и вторжения к подозрительным в жилища. Вскоре я подобрался к креслу трёх сопредседателей городского совета и занял одно из них. Тотчас же внёс предложение об ужесточении мер, поскольку Шпильбабен оказался связан с красными лазутчиками. Перед кругом посвящённых я объявил, что ситуация взрывоопасна и может выйти из-под контроля, если меры не будут приняты со всей подобающей суровостью. Дик МакКэйс, который - глупый болван - пока занимал пост мэра, обратил внимание на некоторую жёсткость моих мер, но на него я даже не взглянул. Весь комитет сопредседателей я уже держал за жопу и, пардон на пикантные подробности, имел их. Настанет час, я и тебя поимею, - сквозь зубы бросил я Дику, который никогда ничего не поймёт. Моё предложение было принято и на следующий день к трудовым работам потянулись длинные колонны. Я назначил Эльфриду надзирательницей и выдал ей роскошный аусвайс, позволяющий действовать решительно, патриотично и по-граждански. Пошла молва о некой "деспотии", но я быстро разоблачил красных и все они были приговорены к пожизненным добровольным работам. Я помахал им красным платочком, а их детей заслал в интернат, где из них сделают патрульных и надзирателей.

  

  Эльфрида была в восторге от моей карьеры, да и я сам, в общем, тоже. Дик МакКэйс наконец-таки был разоблачён (он работал на красных), и я, как национальный герой, был единогласно назначен новым мэром. Вот тут я и издал указ, от которого все просто присели. Даже неудобно сказать. Но никто и не пикнул, конечно. Выступая перед студентами института "Переработки и изготовления", я воззвал к согражданам: дорогие девушки и тэ пэ! - зал потонул в овациях; - спасибо; я обещаю вам, насколько только может наобещать мэр, что не допущу воцарения хаоса и инстинктов; красная угроза, исходящая из каждой канализационной дыры, угроза, которая таится в каждой постели меж любящими сердцами, угроза, которая поджидает сейчас и впредь вас и ваших детей, будет устранена, если вы будете рьяно исполнять инструкции, иначе ваш добровольный труд будет пожизненным. Студенты со свойственным молодости идеализмом бурно аплодировали. А сейчас, - воззвал я, - за работу! Все студенты строем направились строить рубежи и бастионы от красной угрозы. Всюду кишели лазутчики Шпильбабена и его прихвостней. Как их много! Несмотря на то, что на каждого было заведено досье, тень подозрения падала на всех. Кроме меня, разумеется. Отряды "Бич и кара", "Анти-красный террор", "Швайнфуртские патриоты", "Добровольцы из Дюбльхайма" и блистательные "Девушки любимого мэра" (сам отбирал) пресекали даже намёки на появление красной эпидемии и чумы. Быстро создав две службы (чтобы контролировали и друг друга), "Дознания и экспертные оценки" (ДЭО) и "Поиск и умозаключения" (ПУЗ), а также вспомогательные небольшие службы "Проверка подозрительных агентов", "Контроль за добровольцами труда", "Согласование поступающих директив", "Обработка данных об агентах КУ", "Служба специальных операций", "Отдел обескураживающих подходов", "Шпионаж и диверсионные работы", "Точки зрения противной стороны", "Забота о детстве беспечальном", "Жёсткий контроль пожилых и престарелых персон", "Ключевые меры безопасности", "Упреждение конфликтных ситуаций", "Корпус стратегического планирования", "Локализация очагов конфронтаций", "БиГ" (только посвящённые знали, что бы это значило, а значило "Боевики и головорезы" - практический подход к упреждающей попытке искоренить красных до нуля) и - самая любопытная - "Служба 234" (даже не скажу, что это такое), я мог прекрасно наслаждаться жизнью, пока всю эту пакостную и грязную работу делают другие. Я лишь прилагал всю свою изощрённость для написания всё новых и новых директив и распоряжений. Всё это исполнялось незамедлительно по сложной функционике работы служб и отделений.

  

  Через пару лет мне стало скучно. Сократил половину служб, а прочие столкнул друг с другом, тщательно следя за событиями. Успешно сократил их почти до нуля, а прочих отправил на добровольные работы пожизненно (все они оказались красными агентами). Город почти обезлюдел, но, умудрённый опытом, я грустно думал, что через пару лет, как и всегда, как и многие столетья, город будет кишеть всё теми же лицами и продукторами.

   Вот тогда я решил уйти. Нежно поцеловав жену в лоб, я накрыл её подушкой и выстрелил в оный лоб, подхватил котомку и вышел в спокойную тишь. Я знаю, что к северо-западным рубежам ни доплыть, ни дойти, ни добраться. Можно только долететь. Я знаю. Перед моими глазами простирались бескрайние фекалийские топи. Я ещё раз оглянулся на город, который всё же был моим приютом, и уверенной, твёрдой походкой направился в логово моей свирепой неги.

© Copyright Тепеш Владислаус Михал Размещен: 19/12/2014