Герой

Двадцатого марта я предпринял поездку к своим родственникам, жившим неподалёку, чтобы уладить кое-какие дела. Приветливо пообщавшись, мы быстро решили все вопросы, и уже в полдень, уклонившись от предложения остаться погостить пару дней, я отправился домой, наслаждаюсь прекрасной погодой ранней весны. Как и многие, полагаю, я обожал это чудесное время, поэтому обратный путь – порядка двадцати километров – я решил пройти пешком. Я намеревался быть дома в вечерних сумерках, чтобы с упоением погрузиться в ванну, а затем – в сладкие сны. Так и было бы, вероятно, если бы не нечто такое, что раз и навсегда перевернуло всю мою жизнь…

Как я уже говорил, в прекрасном расположении духа я направился домой через чудесные живописные поля моей прекрасной родины, которую я так любил и которая ныне обращена в столь беспросветный кошмар и ужас, исхода которому нет. Напевая весёлые мотивы, я шёл, срывая полевые цветы, окутанный весенним ветерком. Примерно через два часа я, двигаясь вдоль реки, ведущей меня безошибочно в город, увидел, как справа от меня, метрах в ста, прямо в земле открывается гигантский люк. Ошарашенный этим зрелищем, я оцепенел, а ещё через мгновенье из люка вынырнул ослепительно блестящий диск и, на миг замерев, беззвучно скрылся в небесной выси. Так же беззвучно и довольно быстро закрылся и люк в земле. Всё это произошло буквально за две минуты – те две минуты, которые навсегда изменили мою жизнь…

Выдохнув, я был вынужден присесть, ибо ноги не держали меня. Моё сердце бешено колотилось, а дыхание перехватило так, что я был близок к обмороку. Прошло не менее десяти минут, прежде чем я пришёл в себя и попытался мыслить здраво. Полевые цветы в моей руке нелепо дрожали – действительно, меня всего колотило… «Господи», - пробормотал я, - «что ж это было-то?..».

Усилием воли я заставил себя поверить в то, что мне это привиделось, но кого я обманывал? У меня всегда была крепкая психика и ясный ум, я никогда не пил, не курил и не принимал наркотиков. Я был юн и совершенно здоров. То, что я видел, было железобетонным фактом, который уж очень трудно было списать на помрачение. «Может, это был малый эпилептический припадок?», - с надеждой подумал я. Действительно, будучи блестящим студентом-медиком, я знал, что подобное возможно. Иное дело, что у меня не было ни большой эпилепсии, ни малой, так называемого эпилептоидного статуса. С чего бы вдруг у меня были такие помрачения с острыми галлюцинозами?..

Размышляя в таком духе, я автоматически шагал домой, непроизвольно оборачиваясь и тревожно разглядывая небеса, чтобы снова увидеть этот блестящий диск, вынырнувший из недр земли. Вот уже показался город, и я, поднажав, вне себя шагнул в его пределы. Я не знал, что мне делать теперь, но было какое-то смутное побуждение, что я должен что-то предпринять. Но что именно? Отправиться в полицию? И что же я бы сказал? Даже если бы мне удалось убедить полицейских, это привело бы лишь к тому, что меня отправили бы к психиатру с подозрением на острый психоз, вызванный приёмом каких-нибудь наркотиков. Вот уж каких приключения я не жаждал…

Не сообразив ничего лучше, я направился прямиком в студию нашей местной радиостанции, чтобы хотя бы в шутку поговорить об этом. Как раз назревал вечерний шестичасовой эфир, и я надеялся, что, дабы заполнить эфирное время хоть какими-нибудь новостями, мне дадут поведать о том, что я увидел только что и что почему-то, как мне казалось, грозит страшной бедою для моего города или даже для всего подлунного мира… Я выступал на радио и раньше, - я был кем-то вроде городского вундеркинда, - поэтому мы быстро сговорились с ведущим, что я сообщу о своей «экстраординарной» новости. На всё про всё мне уделялось десять минут, поэтому я попытался собраться с мыслями, чтоб изложить суть немыслимого дела более-менее в наукообразном ключе. Я был должен…

*    *    *

Мы уселись в студии друг против друга и надели наушники. Должно быть, вид у меня был взволнованный, поэтому ведущий – мой старинный знакомый Пьеро де Вигго – с лёгкой иронией вопросил: «Так что же случилось, Адольфо? Увидел НЛО?». Он всхохотнул. Я едва не упал со стула от этой неожиданной реплики, меня буквально «срубило с ног», в голове загудело и в ответ я мог лишь несколько раз судорожно кивнуть. Не сводя с меня странного пристального взгляда, Пьеро молча включил тумблер. Передача началась бравурной музыкой в сочинении местного ансамбля, - «Наш город краше всех нас свете!», - и таким же бравурным голосом ведущего, приветствующего слушателей. Это, конечно же, была запись, в действительности Пьеро хмуро разглядывал мой жалкий вид, держа палец на тумблере, чтобы вовремя отключить прямой эфир, если у меня начнётся какой-то пароксизм. Полагаю, Пьеро решил, что я объелся каких-то грибков. Я не виню его за это, хотя теперь-то уж все поняли, насколько страшным оказался тот мой отчаянный призыв в ужасное бездонное ничто…

Не давая мне начать нести ахинею, Пьеро быстро заговорил: «Кстати, о необычайных приключениях, зачастую являющихся следствием бурной фантазии особенно впечатлительных натур».

«Известный факт», - согласился я (к счастью, мой голос не дрожал, как я беспокоился о том). – «Могу добавить, что острые галлюцинозы могут вызывать различные животные яды, например, жабьи железы, а также пыльца растений».

«Весенних растений», - уточнил Пьеро.

«Да, безусловно», - сказал я. К огромному моему счастью, я практически пришёл в норму. Всё же научный дискурс совладал с моей паникой и твёрдо поставил на ноги железобетонной логики. – «Представим себе возможность увидеть летающую тарелку», - рассуждал я почти спокойно и весьма даже напористо. «Так», - сказал Пьеро. «Она может мелькнуть в небесах», - сказал я, показав рукой, как НЛО мелькает. – «Беззвучно и мгновенно. Кто докажет, что этого не было? Не существует людей с такой реакцией, чтобы успеть заснять этот момент. Тем более, что всегда легко списать его на блик на лобовом стекле автомобиля или какое-нибудь «двойное солнце»». «Метеорный зонд зачастую». «Безусловно! Шаровые молнии, блуждающие огоньки, даже микро-чёрные дыры. О фотоподделках даже не говорю. Другое дело, когда объекты преследуют пассажирские самолёты и их сигарообразные трубчатые оболочки видят десятки людей. Или когда объект появляется из-под воды вблизи океанского лайнера и это видят сотни человек. Или…». «Или?..». «Объект может появляться из-под земли. Их там много, полагаю. Подземные базы…». Мой голос сильно сдал, я вдруг почувствовать упадок сил, как будто боксёр, получивший удар в поддых. Пьеро, разумеется, не намеревался этого делать, он просто профессионально вёл передачу. Как человек, он, должно быть, не в шутку волновался за меня…

«Город в опасности», - устало сказал я. – «Вторжение началось…». В полной апатии я понуро уставился в стол.

Пьеро мягко перекинул тумблер, - эфир, я полагаю, на этом был закончен, - и включил музыкальную программу. Эфир залился бравурной музыкой в исполнении ансамбля «Арбузная мастерская», который я терпеть не мог. Пьеро, вздохнув, лирическим тоном проговорил: «Весной бывают обостренья…». Он внимательно рассматривал меня. Потом вдруг хлопнул ладонью по столу и воскликнул: «Пыльца! Ну, конечно же, дело в пыльце! Всё вокруг цветёт, все ошалелые, на кого ни посмотри!». Я задумался. Железная логика отрицательно мотала головой.

«Я, пожалуй, пойду», - устало сказал я, поднимаясь из-за стола. Пьеро заботливо проводил меня до двери. Покинув пределы студии, где, как всегда, у меня быстро вызрела лёгкая клаустрофобия, я поспешно двинулся прочь из здания. На первом этаже я увидел за окном довольно большую толпу и, преисполненный мрачных предчувствий, собрал всё своё мужество и отважно предстал перед врагом…

«Что за чушь ты там нёс?», - вопрошали меня. Гордо и высокомерно рассматривал я этих жалких подонков, которых всегда столь глубоко презирал за узость ума и бездарность. Лишь одна, Вероника, девушка с красивыми и честными глазами, пылко шагнула ко мне, взяв за руку и выводя из этой смрадной толпы безродных псов, которые скалили свои подлые рожи в тупой ненависти и злобе…

Накатило лёгкое затмение, затем я пришёл в себя, чувствуя некие токи, которые шли через мою руку. «Пшла прочь», - спокойно сказал я Веронике и гордо, одиноко, как всегда, направился домой.

Сгущались холодные и совсем не добрые сумерки…

*    *    *

Я не мог спать. Ходя из угла в угол в своей жалкой каморке, я раздумывал обо всём происшедшем в этот бурный сумасшедший день. То и дело я выбегал на улицу в крайней тревоге, почти на грани помешательства всматриваясь в холодные равнодушные звёзды, среди которых, быть может, затаился этот невиданный, пугающий и в то же время прекрасный спутник… «Хорошо», - проговорил я вне себя и простёр руки туда, в космическую бездну. – «Заберите меня, унесите отсюда…». Ветер – холодный и пахнущий помойкой – бил мне в лицо. Я возвращался в дом и снова начинал метаться по комнате.

Не выдержав, я набрал личный номер Пьеро де Вигго и, услышав его сонный голос, быстро проговорил: «Без шуток, товарищ, ты единственный, кто поймёт! Ты знаешь, что уже начали исчезать люди?..». Пьеро долго молчал. «Уже начали, да?..», - наконец, произнёс он отстранённым чуждым голосом. «Господи», - подумал я, - «в него уже вселились твари… Это не голос Пьеро!». «Слушай, ты, тварь», - сказал я твёрдо и с угрозой. – «Покинь разум моего друга! Сгинь, отродье!». Я затрясся в решимости и даже ударил кулаком невидимого врага. «Угу, угу», - сказала тварь, захватившая мозг Пьеро. – «Вас поняли». Мои ноги задрожали, я, трясясь как ветхий старик, уселся в кресло. Они всё просчитали! Охота началась…

Я выбежал на улицу и, обуянный ужасом, бросился прочь. Этот город уже захвачен тварями из блестящей неведомой штуки, вынырнувшей из-под земли! Лишь единицы спасутся – в лесах, катакомбах, повсюду, но малыми горстками. Будет война – страшная, невиданная. Государственная машина будет спасать власть имущих, остальные будут брошены на произвол судьбы. Банды пустошей, работорговля, отважные мстители. И всюду хищные твари с неведомых звёзд, в поисках желёз для размножения в огромных резервуарах, светящихся фосфоресцирующей субстанцией…

На краю города я – я просчитал это заранее – забежал в оружейный магазин, с порога бросив камень в продавца, который уже был захвачен тварями из космоса, и быстро собрал всё, что мне нужно для выживания: рюкзак с провиантом, палатку, ружьё, револьвер и патроны, а также побольше спичек. Переобувшись в водонепроницаемые ботинки и накинув непромокаемый плащ, я был готов к суровым реалиям жизни в этом аду, который не закончится уже никогда. «Вам не достать меня, твари!», - написал я на бумажке, оставленной рядом с проломленным черепом несчастного продавца, мозг которого был захвачен…

Остаток ночи я таился в заброшенном здании недалеко от города, крутя радиопередатчик в поисках секретных волн повстанцев. Я должен был связаться с ними, чтобы возглавить Сопротивление. Морально я был готов, я всегда к этому шёл – гордый и одинокий, как всегда…

Холодный дождь рождает лабиринты...

*    *    *

Холодный дождь рождает лабиринты

Забытых снов, чудовищных надежд,

Что вечно бродят с алыми глазами

В безмолвной и кошмарной тишине,

Как будто ищут в чёрной бездне вызволенье…

Аргус-13

1

Я стоял на стартовой площадке и смотрел на след взмывающей ракеты. Затем яркая вспышка на миг ослепила меня, и в чёрных клубящихся тучах медленно падала звезда: то, что осталось от корабля.

Я прислушался к себе: я был совершенно спокоен. Ещё пятнадцать минут назад мы стояли здесь, улыбаясь и глядя друг другу в глаза. Добрые, я подумал, у всех были добрые глаза…

Я вспомнил о них, я всё ещё видел их лица. Генрих, Альберто, Николай, Амата, ласковая Нерида и её маленькие щенята. Вот тут на меня и нахлынуло… Лил дождь, - густой и тяжёлый на этой планете, - и слёзы заливали мои глаза. Странно: я был безмятежно спокоен…

Затем я побрёл к зданию станции. Из головы не выходили эти милые щенята, которым мы даже не успели дать имена. Пять маленьких клубков ласковой шерсти. И их мама – красавица Нерида, которая была нашим санитаром. Сколько человек спасла она, вытащив из смертоносных джунглей? Она и меня спасала не раз…

От слёз или от нахлынувших воспоминаний у меня кружилась голова. Я вошёл в рубку связи и рухнул на койку. Посмотрел на таймер: 10:15 утра. Я не хотел читать отчёт о взрыве ракеты, я не хотел знать, в чём причина аварии. Не всё ли равно теперь, когда их нет? Ещё раз – и в последний раз – я подумал о каждом, чтоб больше не беспокоить память о них. Слёз уже не было, только усталость и мрачная тяжёлая печаль этого пасмурного безрадостного утра…

*    *    *

Кажется, я дремал. Во всяком случае, чувство эмоциональной опустошённости завладело мной, а на горизонте уж маячила депрессия.

С большим трудом поднялся к койке и побрёл к рубке управления. На центральном мониторе высвечивались показания датчиков. Не моё дело искать причину аварии, сообщение было отправлено в центральный узел связи автоматически. Я был лишь распорядителем на этом форпосте. Здесь, на этой дикой гигантской планете, осваивать которую предстоит столетья.

За окном сгущались сумерки. Я мрачно пил кофе, надеясь, что меня не побеспокоят. Но, разумеется, монитор связи засветился и я увидел усталое лицо Горделиуса.

- Привет, - сказал он.

- Привет, - ответил я.

Помолчали.

- Завтра утром прибудет исследовательская группа, - сказал Горделиус. – Дай им вездеход и всё необходимое для отправки на место падения… того, что осталось.

Я внезапно принял решение.

- А можно и я с ними?

Горделиус удивился.

- Зачем тебе это?

Меня обуревала решимость.

- Там были близкие мне, - сказал я. – Быть может, что-то осталось от их вещей.

- Понимаю, понимаю. – Горделиус серьёзно и понимающе покивал головой. – Хорошо, отправляйся с ними.

От волнения я едва сдерживался, чтобы не вскочить.

- Ты… в порядке?

Я кивнул.

Экран погас. Я тотчас вскочил и пулей выбросился во тьму, где долго бегал, чуть ли порываясь взлететь. Тучи разошлись, надо мною сияли ослепительно яркие гигантские звёзды…

2

Я так и не сомкнул глаз в эту ночь, и ранним утром встречал спасательную шлюпку, которая привезла опытных колонистов для проведения расследования.

Люк отворился, я стоял перед ними в полном снаряжении.

- Вездеход готов, - сказал я. – Проследуйте за мной.

Командир группы – Искандер, высокий красавец с умным и жёстким лицом, чеканно представился, предъявив документы. Почти строевым шагом направились к вездеходу, который рычал на краю стартовой площадки.

Вёл машину я, прямо через деревья, не особенно выбирая путь. Маршрут был отмечен на экране пульта, я лишь мельком смотрел на него, следуя интуиции, непонятно откуда взявшейся.

Группа поиска – пять человек, не считая командира, - сидели прикреплённые в креслах с серьёзными лицами. Вездеход бросало из стороны в сторону, будто шлюпку в океанском шторме. Я нажал педаль до отказа, ведя машину между особенно крупных деревьев, которые она не могла свалить.

Через несколько километров перед нами предстала река, но я даже не сбавил скорость: вездеход был герметичен. Некоторое время мы передвигались по дну реки. В иллюминаторы скалились какие-то хищные пасти.

Наконец, вездеход с рёвом вырвался из реки и снова ринулся в лесную чащу. Даже в бронированном герметичном брюхе было слышно, как ревут его мощные турбины.

- Багирус 12-С, - сказал я Искандеру. – Бронеход спасательный на 12 человек. Его можно превратить в спасательную шлюпку в условиях открытого космоса, приземлиться на планету даже в океан и, не выбираясь, исследовать её. Тяга на портативном атомном реакторе размером с футбольный мяч. Выработка при полной трате энергии – пять тысяч часов.

- Неплохо, - сказал Искандер.

- Вы можете перекусить, - предложил я. – Синтезатор пищи переработает ваши экскременты в любое блюдо, которое вы пожелаете.

- Благодарю.

Я исполнил миссию гостеприимства, испражнившись в комбинезон: по патрубкам выделения направились в синтезатор пищи. Сам я был неголоден.

*    *    *

Мы приближались к цели: на мониторе алела точка, указывающая на место падения шлюпки.

- Мы на месте, - сказал я.

Я сбросил скорость, но бронеход всё так же ревел турбинами, пробираясь через джунгли. Наконец, мы увидели каркас шаттла. Я остановил машину.

- Вы можете остаться, - сказал командир. – Нам нужен только чёрный ящик.

- Я бы хотел посмотреть, - сказал я.

Искандер кивнул.

Мы вышли их бронехода, тотчас начав отстреливать живность, которая со всех сторон обрушилась на нас. Автоматическая башня бронехода также стреляла. Что-то проревело поблизости – и туда ударила бластерная пушка.

Наконец, всё угомонилось. Наши скафандры были обагрены кровью, слизью и перьями обитателей этой планеты с головы до пят. Мы спокойно двинулись к остаткам корабля.

Было бы невероятным найти хоть что-то, что могло бы остаться от членов экипажа, но всё-таки я искал, приседая и шаря руками в траве.

- Мы нашли его, - услышал я голос Искандера в своём шлеме. – Чёрный ящик.

- И это всё? – спросил я.

- Признаков биоматериала не наблюдается, - проговорил человек из группы, глядя на свой датчик. – Мир их праху.

- Мир, - сказали негромко все.

3

Возвращались в полном молчании.

(неоконч.)

Плутония-2: Лиловое солнце Агартхи

Плутония-2

(Лиловое солнце Агартхи)

Пролог

17-го марта 1924-го года я получил письмо от профессора Платонова с предложением принять участие в новейшей экспедиции в районе Южного Урала. Подробности не сообщались, я был заинтригован, предвкушая нечто необыкновенное, никогда доселе никем не виданное, нечто на грани безумия, согласно духу эпохи. Новая власть, проявлявшая необычайную ретивость в любых научных подвижках, будь то генетика, инженерия или медицина, щедро платила золотом из бывших царских запасов и, надо сказать, зачастую достигались необычайные успехи, если вспомнить сенсационные опыты Богданова по оживлению мёртвой ткани и достижения физического бессмертия, или «турбулент Прохорова» - дисковидный механизм, генератор которого мог устранять силу гравитации и на огромной скорости перемещаться на любые пространства, включая и космические. Профессор Платонов заведовал кафедрой геологии и, насколько я помнил по своим студенческим годам, был приверженцем «внутреннего Солнца» - экстравагантной теории, полагавшей, что Земля имеет полую структуру, внутренний океан и некие земли там, освещаемые небольшим, но весьма ярким светилом. Тибетцы якобы именовали эти внутренние земли Агартхи, и в некоторых текстах описывались они весьма подробно. Мне неизвестно, почему профессор Платонов вспомнил обо мне и прислал письмо с приглашением, но, конечно же, я немедленно телеграфировал о своём прибытии в Петроград.

2-го апреля я был в бывшем столичном граде и вместе с другими участниками экспедиции сидел в помещении кафедры геологии, предвкушая интереснейший рассказ. Любезно поприветствовав нас, профессор Платонов посвятил нас в подробности предприятия. На Южном Урале, в районе Магнитогорска, рассказывал нам профессор, в ходе разработок карьера два года была обнаружена сеть катакомб, разветвлённость и глубина коих доселе оставались неясными. Исследовательские группы смогли проникнуть примерно на два километра вглубь, но предельная точка погружения оставалась неизвестной. Согласно теориям полой земли, уже на расстоянии десяти километров начинаются пространства освещаемые внутренним солнцем. Учитывая, что, как и на поверхности, внутренние земли омываются По-преимуществу океаном, не исключён вариант долгого водного плавания, что, казалось бы, совершенно невероятно, однако вполне допустимо в рамках теории.

«Если теория наша, вдохновлённая передовыми достижениями советской науки рабоче-крестьянского пролетарского строя, подтвердится, товарищи», - с вдохновением произнёс профессор, - «мы увидим пред собою океан и, вполне возможно, реликтовые формы жизни, избежавшие потрясений, коим подвергалась поверхность внешних земель. Там, дорогие друзья мои, вечный тропический рай и изобилие, коим в самой полной мере должны воспользоваться трудящиеся всего мира!».

Вне себя от ликования, кафедра разразилась аплодисментами и криками «Да здравствует мировой пролетариат!» и «Слава советской науке!». Даже комиссар Патрушев, - усатый вояка из донских казаков, - ухмыльнулся в усы: «Вот же черти учёные, чего только не выдумают!».

Быстро решив все формальные вопросы, начало экспедиции было намечено на 10-е апреля. Помню то чувство глубокого, всеобъемлющего счастья, которое охватило меня в те славные дни. Дружелюбные лица товарищей, бодрая инициатива сотрудников ЧК и городской префектуры, мгновенное решение всех неотложных задач, - всё это окрыляло и придавало безмерно сил. Как и прочие, я не мог бездействовать и трудился не покладая рук, лишь едва прикрывая глаза на короткий сон. Моя великая родина творила великие дела, и я был на самом передовом крае событий…

Глава 1

В назначенное время наша группа в составе пятнадцати человек, не считая формального руководителя профессора Николая Платонова и сопровождающего начальника безопасности Устина Патрушева, отбыла на специальном паровозе к южным регионам Урала, чтобы, помимо прямых экспедиционных задач, заложить фундамент долговременной научной базы с документальным названием «Плутония-2» и, неформально, «станции профессора Платонова». Именно под вторым названием о ней будет говориться в передовой советской прессе.

Едва ли нужно говорить, что все мы были преисполнены энтузиазма и с нетерпением ожидали начала удивительного рейда, чтобы увидеть, если нам столь сказочно повезёт, неведомый чудесный океан с диковинной живностью, где-то там, в километрах под нашими ногами. Однако прибыли мы на место лишь через неделю. Выгрузив всё наше снаряжение в Челябинске, мы ещё два дня на нескольких грузовиках добирались к таинственной пещере, и вот, наконец, предстали перед нею посреди довольно мрачных пейзажей. Небольшой рабочий посёлок, занимавшийся работой в карьере, был переведён в другое место, а дома и производственные предприятия должны были послужить нам фундаментом для создания научной базы.

Две недели провели мы в подготовке к экспедиции, тщательно проверяя наше оборудование и комплектующие, все наши запасы, оружие и медицинские принадлежности. Уровень нашей полготовки был таков, что мы могли проводить операции прямо в походных условиях. Наш доктор, Болеслав Сковронский, был известен как гениальный хирург и человек бесконечной храбрости, имевший огромный опыт работы в полевых условиях, поэтому о своих потрохах мы не беспокоились. «Даже острым камнем и простой иголкой я смогу прооперировать вас», - весело заверил нас добрый доктор, и мы были рады это услышать, готовые с новой силой устремиться в неведомый путь в глубины земли.

И вот этот день настал. Сразу после майских праздников, когда пролетариат всего мира торжественно отметил День Труда, мы направились в путь, в сторону закрытого карьера, где зиял вход в бездонные глубины. «Надеюсь, шпионов среди вас нет?», - весело поинтересовался комиссар Патрушев, в шутку погрозив нам маузером. «Никак нет!», - бодро отозвались мы. При этом невольно посмотрев на кране странного типа, стоявшего в стороне от нас и выглядящего, честное пролетарское слово, как настоящий шпион. По крайней мере, я изобразил бы его именно так: чёрный плащ с поднятым воротником, шляпа, совершенно неприметная внешность, на лице очки и «чаплинские» усики; левая рука в кармане, в правой портфель. Он не обращал на нас ни малейшего внимания. Мне кажется, он вовсе не говорил по-русски. Комиссар, как ни удивительно, так же не обращал на него никакого внимания. Держался этот человек несколько в стороне от нас, как я уже говорил, и лишь несколько раз я видел, как с ним разговорил наш профессор. Кажется, они говорили по-немецки.

Как бы то ни было, вся наша группа бодрым шагам двигалась к кавернам. Каждый знал свои обязанности, каждый был важен и незаменим. Дух товарищества скреплял нас и устремлял к новым горизонтам открытий во славу нашего великого социалистического отечества, сбросившего столь тягостные путы мракобесного идиотизма царских упырей.

*    *    *

У спуска под землю наша экспедиция остановилась, чтобы быть запечатлёнными на фотографии. Лица наши светилась счастьем и энтузиазмом, мы верили в себя и друг в друга, каждый готов был умереть во имя прогрессивной советской науки и своего товарища, буде это понадобится. Ничто не могло нас сломить, мы были готовы сокрушить все преграды и проникнуть хоть к чёрту в логово, чтобы посмотреть, как корчатся на сковородке в аду тираны и кровопийцы, столько веков истязавшие рабочих и крестьян. Все эти чувства отражались на наших лицах, быть может, когда мы смотрели в объектив фотографического аппарата, направленного на нас неизвестным товарищем с внешностью шпиона. Тогда ещё у мен промелькнула мысль, что на фотографии его-то и не будет, и что-то подсказывало мне, что и в документах экспедиционных он тоже не значился. Странным это показалось мне, но я отбросил эти мысли, заключив, что для полной анонимности были весомые причины.

«В этот миг», - взволнованно и вдохновлённо провозгласил профессор Платонов, - «мы начинаем наш славный путь на поиски неведомых земель и горизонтов. Что ждёт нас там? Какой рывок получит советская наука от новых открытий? Всё это нам предстоит узнать. Ура, товарищи!».

Мы огласили мрачное отверстие громогласным «Ура!» и геолог Григорий Бурлаков, светя мощным фонарём, первым шагнул в пещеры. Один за другим, соблюдая порядок, организованно направились и мы, в крайнем волнении и с ликованьем в сердце. Помню, в самый последний миг я почувствовал неодолимое желание обернуться, однако всё же сдержался, сочтя этот порыв сентиментальности нелепой отрыжкой буржуазии, но было такое чувство, словно что-то закрывается или завершается за нами, как будто мы входили в иное измерение.

«Ишь ты, мрак какой», - буркнул усатый коммисар позади меня. – «Тут и черти, небось, водятся».

Честно говоря, меня слегка передёрнуло от этих слов, но устраивать полемики с комиссаром я, конечно, не собирался. По крайней мере, не сейчас…

Наш отряд довольно сильно растянулся и шедшие позади находились в почти полной тьме, однако в целях экономии светил лишь один фонарь – фонарь ведомого, коим был молчаливый геолог Бурлаков, принимавший участие в исследованиях пещеры в первые годы обнаружения. Несмотря на зияющие повсюду проёмы, мы не могли заблудиться, ибо исследованный маршрут был отмечен. В небольших залах мы устраивали привалы, сверяя своё нахождение с черновыми картами, которые уже сделали разведчики. Нам предстояло ещё много пройти, чтобы достичь той точки, на которой исследования спуска был прекращены.

Пробыв всего несколько часов под землёй, я обнаружил к своему удивлению, как сильно изменилось восприятие времени. Не веря глазам своим, я смотрел на часы, которые показывали всего лишь шесть вечера (мы начали спуск в полдень), когда мне казалось, что мы блуждаем уже суток двое. Судя по моим товарищам, у них были те же ощущения. Надо признать, что только теперь я обнаружил у себя лёгкие признаки стеснённости от сводов земли. Похоже, у меня были наклонности к клаустрофобии, однако это не играло решающей роли. Как этнограф, я привык к открытым путешествиям, к огромным пустошам Якутии и безбрежным сопкам Камчатки. Конечно, мне было несколько непривычно оказаться в роли земляного червя, наблюдая лишь добрые лица моих товарищей. Исключением был только таинственный шпион, который, несомненно, принадлежал к афро-семитской расе, вероятно, ближневосточно-германской её ветви. Крючковатый нос и монгольский разрез глаз делали его некой помесью Соломона Шварца и таёжного охотника Дерсу Узала. Я бы не удивился, если бы у него оказался картавый и гортанный голос, по-азиатски пронзительно-визгливый на высоких тонах. Неинтересный экземпляр, одним словом.

Глава 2

«Григорий», - воззвал чей-то дружелюбный голос, когда я лежал, сопя, на спине и пуская, похоже, пузыри изо-рта.

Громко всхрюкнув, я очнулся от ступорозного оцепенения и посмотрел на доброе лицо профессора.

«Григорий, как вы себя чувствуете?», - ласково поинтересовался профессор. Сам он казался совершенно безмятежным, несмотря на то, что мы пробыли под землёй уже двое суток.

«Всё», - прохрипел я, - «хорошо».

«Вот и ладненько!».

Профессор продолжил обход участников экспедиции, кое-кто из которой, кажется, стал тяготеть к лучистому светилу всё же привычной внешней земли.

«Вздор!», - хохотал профессор. - «Ещё налюбуетесь!».

«Между прочим», - добавил он, - «Солнце Агартхи, возможно, лиловое. Это лиловый карлик».

Услышав слово Агартхи, неизвестный шпион, безучастно уставившийся в стену перед собою, вдруг резко посмотрел на нас. Мы, с не меньшим изумлением, также уставились на него.

«Думаю», - проговорил умиротворяюще профессор Платонов, - «что оно скорее лиловое».

Шпион поправил пенсне на своём крючковатом носе и отвернулся.

«Может быть, оно искусственное?», - предположил Василий Уткин, наш юный гений в физике. – «Допустим, сгусток плазмы в колбе, которую окружает поле нейтрального элемента наподобие аргона».

«Это вполне возможно», - согласился профессор. – «В легендах говорится, что солнце Агартхи создано богами, оно рукотворно».

«И что же», - взволнованно спросил Леонид Миланов, наш электрик, - «действительно там рай, как говорят легенды?..»

Все затаили дыхание, ожидая ответа. Но профессор Платонов почему-то пристально и серьёзно смотрел на неизвестного человека, который с напряжением тирольского кретина всматривался в стену перед собою, на которой от двух настольных экономных ламп отображались наши тени.

Я снова закрыл глаза, тотчас обрушившись в забытие. До окончания привала было ещё три часа…

*    *    *

Следующее своё пробуждение вспоминаю с дрожью. Внезапно мой слух пронзил истошный вопль, я вскочил, столкнувшись лоб в лоб с кем-то, упал на спину. Схватившись за голову. Затем начал ползать между ног толпящихся моих товарищей. Я не знаю, куда они ломились, одержимые буржуазным пароксизмом паники, инстинктивно я стиснул рукоять охотничьего тесака, который подарил мне селькупский шаман Василий, и был готов наброситься на неприятеля, под какими бы знамёнами он ни выступал.

Через несколько минут в довольно большом зале, где мы устроили привал, - в последней точке разведанного пути, - корчилось тело кого-то из нашей экспедиции. Было похоже, что его корёжит так от сильнейшего эпилептического припадка, однако скулы его не сводило и он мог издавать пронзительные истошные крики. Наконец, доктор Сковронский всадил в его плечо шприц с мощным седативным препаратом и наш компаньон затих.

«Боже, боже мой», - нёс он буржуазную ахинею, - «Святая Троица, Господь Всемогущий…».

«Да пристрелите вы его», - раздражённо сказал Пётр Коновалов, наш механик, ранее служивший матросом. – «У нас на «Буяне» таких контр кончали пачками каждый день. Уши вянут от ахинеи этой истеричной гимназистки».

Это было справедливо.

«Чего он хлебнул, доктор?», - поинтересовался иронично комиссар Патрушев. – «Вы ему давали спирт?».

«Ни боже мой!», - заверил доктор.

Спиртное в нашей экспедиции было только для медицинских надобностей в виде чистого спирта.

«Я видел, видел их», - хрипел наш несчастный товарищ.

Господи, только теперь я его узнал. Это был наш юный вундеркинд Уткин. Что же на него нашло?..

«Коля», - спокойно сказал наш добрый профессор, - «Коля, что случилось? Кого ты видел? Здесь же только мы…».

Все столпились вокруг хрипящего физика. Взгляд у него был совершенно безумный.

«Они уже заметили нас и скрыться не сможет никто». – О снова затрясся и закричал: – «Не скрыться от них!».

Вне себя от потрясения, я отошёл и прилёг на своём походном матрасе. Вот уж чего менее всего на свете хотел я, так это быть в двух километрах под землёй. Даже если бы я сейчас поставил перед собою цель броситься прочь отсюда и бежать на свет божий, это не удалось бы мне без подробной карты маршрута.

И только теперь я понял, как плотно застрял здесь. Меня пробрало до глубины души…

Глава 2

Колю, кажется, били, - я слышал звуки тумаков и взвизги лишённые смысла, - а затем мы продолжили путь, оставив его, избитого, с полностью помрачённым рассудком, - первую жертву во имя науки.

Миновав последнюю точку, отмеченную на карте исследователями до нас, мы шагнули в полностью неизведанный мир. Я не смотрел на лица компаньонов, но знал, что взгляды их злы и безумны. То и дело я оборачивался и бросал свет фонарика назад, всем нутром своим ощущая слежку за нами. Но там была лишь фигура неизвестного шпиона, всё так же держащего левую руку в кармане, а в правой неся портфель.

Мы продвигались очень медленно из-за того, что количество пустот и ответвлений всё нарастало. Не было ни единого шанса выбраться отсюда, не имея карты. Будто ледяная молния пронзила меня, когда осознал я, что лишь один из бесчисленных путей ведёт в светлый мир, который я так беспечно покинул. «Лёгок и приятен спуск в инфернальные пропасти, но немыслимо трудно возвращение»…

Остановившись в одном из грандиозных залов, размером с приличный дворец какого-нибудь тирана и кровопийцы, мы не без восторга рассматривали гигантские сталактиты, агрессивно направивших на нас свои пики с высокого свода каверны. В свете фонарей они отливали радужными красками, производя неописуемо завораживающий эффект.

Здесь мы устроили очередной привал и проверили наше оборудование.

«А что, если спуск растянется на сотню километров?», - спросил Евстигней Пахомов. – «Мы состаримся здесь и умрём».

«Не городи чепухи», - отозвался желчный матрос Коновалов. – «Мы умрём через неделю-две. Голод заставит нас наброситься друг на друга, вонзая клыки в глотки, чтобы насытиться вдосталь кровью, кровью…».

«Отставить насыщение кровью», - приказал комиссар Патрушев. – «И прекратить пустые буржуазные разговорчики».

Коновалов кровожадно пялился, но молчал. На его лице был скорее звериный оскал, чем простодушная ухмылка.

«На самом деле», - спокойно говорил наш удивительный профессор, - «феномен длительного пребывания под землёю мало изучен. Здесь есть вода, есть пища в виде лишайников и грибов. Но что будет с человеком, если станет он скитаться здесь годами, как то чудовище из пещеры Мамут?..».

«Да», - живо подхватил я, к своему собственному немалому удивлению, - «что же будет?...».

Встретившись с шальным взглядом комиссара, я закрыл рот и отвернулся.

Через несколько часов мы продолжили путь.

*    *    *

Миновало 18 часов, мы прошли ещё полкилометра и уже определённо чувствовали нарастание температуры. Поначалу казалось, что это жар простуды, но затем мы удостоверились, что повышается температура вокруг нас. Стены были тёплыми, воздух был тёплым, от пола также исходило тепло.

Изменилась и структура подземелий. Вместо зыбкого могильного холода на нас дохнуло пустыней Сахара. Повсюду ощущалось биение жизни. На мягкой глинистой почве росли сочные грибы, стены были украшены узорами кристаллов, каменные структуры местами напоминали кладку из гигантских блоков. Этого, естественно, не могло быть, но мы часами стояли у стены, будучи полностью уверенные, что видим глыбы обработанного камня.

«Но как?», - восклицал Порфирий Черкасов. – «Как можно сложить такие монументы? Если предположить в буржуазном помешательстве, что на глубине десяти километров могут быть бастионы и форпосты?».

«Единственно, как можно сделать такое», - мрачно проговорил геолог Бурлаков, - «это если вылепить блоки из пластичной структуры, которая превратится затем в чёрный базальт. Посмотрите, он гладок, как мрамор…».

Действительно, можно было видеть, как идеально подогнаны блоки из очень гладкого вещества, похожего на чёрный базальт.

Мы попытались отбить немного этого вещества, чтобы наш химик смог определить его с помощью реактивов, но нам не удалось отколупнуть ни одного кусочка, несмотря на все старания. Камни же под ногами были обычным шлаковым материалом.

Спустившись ещё на несколько сот метров, мы были вынуждены надеть противогазы, которые предусмотрительно взяли с собою, ибо ото всюду били клубы пара с сернистым содержанием. Было такое впечатление, что мы спускаемся прямо к ядру земли. Температура повысилась до 50 градусов по Цельсию.

Больше не было просторных помещений, где можно было бы устроить привал. Выйдя из каверны, мы к своему ужасу обнаружили себя на краю гигантской горы, у подножья которой бушевала лава.

«Что же», - подумал я, - «вот это и был смысл нашего пути? Увидеть бурлящую лаву под своими ногами? Куда же следовать дальше?..».

Но мы двигались дальше, спиною прижавшись к скалам. Кто-то из нашей команды упал, успев оповестить об этом в похабной буржуазной манере, но куда мы могли отступать? Каждый знал, что обратного пути нет. Я, например, был почти спокоен.

Мы смотрели друг другу в глаза и улыбались. Ничто, ничто не могло сломить нашу волю к победе…

Глава 3

Невозможно объяснить мотивы, которые двигали нами, но мы действительно почувствовали второе дыхание и продвигались не снижая темпа. Нам удалось спуститься с горы, которую на карте мы обозначили именем «Утёс тиранов», и даже устроить привал на небольшой площадке, выстроив стену из камней, чтобы нас не забросало бурлящей лавой. На минуту-две мы снимали маски противогазов, чтобы проглотить питательный брикет или выпить глоток воды, и, кажется, адаптировались к температуре в 50 градусов. Оступившись, я чувствовал, как меня подхватывает рука товарища, чтобы я не упал. Сам то и дело подставлял плечо идущему рядом другу. Ни бог, ни дьявол не могли устрашить нас. Мы были готовы погибнуть здесь, на этом славном месте, освящённом красным знаменем нашей великой Родины, нашего славного коммунистического Отечества, которое не забудет наши имена…

Все были готовы к этому, никто не сожалел, не колебался. Однако дальнейшее столь круто изменило наш маршрут, что бурлящая в полуметре лава казалась далёким и не имеющим к реальности воспоминаньем. Мы увидели лиловое солнце Агартхи…

Помню этот миг: сквозь помрачающую пелену тяжёлого перегретого воздуха, на краю бурлящего озера лавы, мы вдруг услышали громогласный крик Григория Бурлакова. Кто-то подбежал ко мне и схватил за руки. Все мы, сломя головы и рискуя упасть в лаву, бросились куда-то прочь. Ещё несколько мгновений и мы в полном ошеломлении увидели океан и лиловое солнце над ним. В полном потрясении мы обрушились ниц и долго не могли прийти в себя. Прошло не менее получаса, прежде чем мы поняли, где очутились.

Мы находились на побережье спокойного моря или, может быть, озера. Позади нас высились скалистые кручи, терявшиеся где-то в бесконечных высях. И была пещера, из которой мы вышли, проблуждав сначала в могильном холоде, а затем в удушающей жаре, лишившей нас кожи (мы были все красными, как свежесваренные раки).

«Двенадцать дней», - торжественно объявил наш замечательный профессор. Слёзы искрились на его добрых глазах. – «Двенадцать дней, дорогие мои друзья  и товарищи, проблуждали мы, чтобы оказаться здесь и удостоверить истинность теорий Эйлера и тибетских преданий об Агартхи».

«Агартхи, йа, йа!», - вдруг экспрессивно прокаркал человек, которого мы считали шпионом. Такой же красный, как и мы, он казался совершенно невменяемым. Мне показалось, что вот-вот он впадёт в какой-то шаманский транс и начнёт камлать, как его далёкие предки из Южной Сибири и Экваториальной Африки.

Профессор Платонов о чём-то говорил с ним, а мы, то и дело оглядываясь, уходили в пещеру, чтобы принести сюда наш скарб, часть которого мы утратили в пути, однако всё важное сохранили, надеясь до последнего, что путь наш завершится. И вот, мы были вознаграждены превыше всяких похвал: знамя страны Советов развевалось на ветру Внутренних Земель, кои отныне были наши. Конституционная законность Советского Союза была установлена.

*    *    *

В первую ночь, конечно, никто не спал. Лиловое солнце скрылось, в небе не было, конечно, ни единой звезды, а в полном мраке тревожно волновался океан. При мысли о его глубинах у меня кружилась голова и накатывали приступы панической гидрофобии. Время от времени где-то вдалеке или, возможно, глубоко под водой издавало громкие звуки некое гигантское существо. Кальмар или подобный монстр, быть может, реликт времён эры динозавров, - вот всё, что можно было предположить…

Усевшись вокруг костра, который мы развели, собрав сухие ветки кустарника, росшего здесь, мы взволнованно обсуждали случившееся, пытаясь наметить дальнейший план действий.

«Очевидно», - говорил профессор, - «что взбираться на скалы нет смысла, да и возможности тоже. Исследование побережья говорит о том, что мы находимся в изолированной лагуне. Нам ничего не остаётся иного, кроме как соорудить плот и отправиться в открытое море – море Октября».

Ещё более взволновавшись, мы принялись обсуждать эту идею.

«Какой же должен быть плот, чтобы выдержать 15 человек и наше снаряженье?», - спрашивал моряк Пётр Коновалов. – «Да и из чего мы сделаем его? Здесь кустарник лишь, деревьев нет…».

«Быть может, воздушный шар?», - предложил Болеслав Сковронский.

«Мы можем сделать только зонд для изучения атмосферы», - сказал профессор. – «Сделать шар нам не из чего».

Так говорили мы до рассвета. Лиловое солнце было изумительно красиво, когда всходило над водой. Неяркое, - на него моно было смотреть открытыми глазами, - оно давало удивительный оттенок. Мы сами сильно преобразились и смотрели друг на друга каким-то свежим взглядом. Климат же этого места был просто изумителен. Счастливые и безмятежные, мы погрузились в живительный сон под лучами этого доброго приветливого светила.

Я спал не менее десяти часов, и меня никто не тревожил. Кто-то из товарищей деловито готовил еду, кто-то возился с нашими пожитками, проводя инвентаризацию, кто-то бродил вокруг в поисках интересных находок, а Коновалов, как и подобает мореману, бродил в воде, пытаясь насадить на древко с привязанным к нему ножом рыбину, дабы полакомиться свежей едой.

Доктор Сковронский подошёл ко мне. Он улыбался.

«Как самочувствие, Григорий?», - спросил он.

«Прекрасно», - сказал я. – «Просто прекрасно».

Он покивал и, улыбаясь, отошёл.

Лиловое солнце приветливо светило мне в лицо. Как удивительно, как необычайно…

Глава 4

Первые сутки нашего пребывания во Внутренних Землях завершались, мы всё ещё не нашли конструктивного решения, каким образом продолжить наш путь. И в этот миг всё снова круто изменилось.

В безмолвии к нам бежал Василий Трофимов, который на несколько часов исчез из поля нашего зрения, значительно продвинувшись вдоль побережья вправо. Мы молча смотрели на него, внутренне приготовившись ко всему. Что увидел он в своих блужданьях?..

Наконец, он был перед нами и несколько минут шумно дышал. Мы не торопили его.

«Что?», - спросил профессор Платонов. – «Что вы нашли, Василий?».

«Там», - сказал он, махнув рукой туда, откуда прибежал, - «на берегу лежат корабль».

«Что вы сказали?», - воскликнул профессор.

Василий только замотал головой.

«Отбой», - приказал наш комиссар Патрушев. – «К кораблю отправляемся завтра».

И снова беззвёздная ночь в полном жутком мраке. Мне казалось, я сойду с ума. К счастью, за день мы насобирали гору топлива для костра, поэтому костёр полыхал изрядно.

Ночь без звёзд была, пожалуй, гораздо более жуткой, чем ночь в глубине пещер. Невозможно было избавиться от мысли, что перед тобой огромные пустые пространства – сотни, тысячи километров – полнейшей тьмы, что вызывало, как ни парадоксально, тяжёлую клаустрофобию. Впервые я почувствовал серьёзную потребность выпить спирта или принять седативной настойки, ибо терял свой разум в этом океане тьмы.

Я жадно смотрел на костёр, приблизиться к которому ещё более я не мог, и ни на миг не мог сомкнуть глаз. Так без сна пролежал я несколько часов, пока не появились первые признаки рассвета. Как я понял, суточный цикл здесь был вдвое короче, чем на поверхности Земли. Наши биологические ритмы определённо не совпадали с распорядком здесь, что, возможно, потребует от нас изобретения какой-то ночной деятельности.

Пока же мы (никто, кажется, в эту ночь не спал) с нетерпением ожидали появления лилового солнца, чтобы двинуться к кораблю, о котором говорил Трофимов.

Через полчаса вся наша группа, за исключением Игнатия Топорова, оставшегося в лагере на всякий пожарный случай, двинулась в путь, чтобы узреть корабль.

*    *    *

Мы увидели его издали, пройдя примерно три километра. Это был большой корабль, мастерски сделанный из хороших досок. Следов повреждения корпуса мы не обнаружили, но мачта была сломана, - должно быть, корабль попал в бурю и экипаж не смог с этим справиться.

Мы тщательно обследовали корабль, тотчас дав ему красивое имя «Летучий Комсомол», но не нашли ничего, что дало бы нам какие-то сведенья о команде. Никаких записей или предметов одежды. Возможно, всё это унесли с собою, либо же корабль был подчистую ограблен пиратами, а экипаж его отправился на корм диплодокам. Об этом мы могли лишь гадать…

«Григорий», - спросил профессор нашего матроса, - «мы сможем поставить корабль на воду?».

«Конечно!», - ответил Коновалов, и добавил напористо: - Я буду капитаном!

«Господь с вами», - только отмахнулся профессор.

«А вот этого не надо», - проворчал бывалый мореман. – «Оскорблений я не потерплю».

Наш добрейший профессор поспешил убежать, ибо каким-то образом поспевал быть везде и всем мягко, но точно управлять. Комиссар Патрушев только хмыкал в усы со своим неизменным: «Вот старый чертяка…».

Не откладывая дело в долгий ящик, мы поспешили за инструментами, чтобы тотчас же заняться ремонтом.

(неоконч.)

Скучная работа непримечательного цулха

Мне часто приходится слышать наррации подобного примерно рода:

- О, почтеннейший сеньор, любезнейший маэстро, не могли бы Вы снизойти до нас и поведать нам, ничтожным, истины Свои, столь блистательные, столь неприступные?..

И что же могу ответить Я им, этим жалким, снующим там в грязи и экскрементах?

Отвечаю я им:

- Болваны. Болваны, лишённые разума вы. Ничтожные черви, рождённые в кале Блюмхала. Сказать мне нечего вам.

Грустно вздыхая, уходят они, гладя себе под ноги. Надо думать, в этом был некий упрёк. Не-у-же-ли?..

- Выпороть их! - ору я, ну, в неистовстве, в негодовании. – Повесить каждого второго! Вниз головой!

Эмоции перехлёстываю через край, я с рыданьями бросаюсь на кушетку и зарываю лицо в пуфик, пахнущий старушечьей лавандой.

Долго не могу я успокоиться, а потом остервенело листаю Книги Мудрости, Скрижали Вечности. Вот до чего хотели докопаться они, эти крысы с гнусными глазами. Подонки, негодяи...

Затем подзываю чингранурга 1-го сингуляра. Зовут его Чингригак Сунгливан, он у меня уже долго держится, примерно неделю.

- Оповести, - брезгливо приказываю я, роняя лист золотой бумаги на пол.

Легко и непринуждённо подхватывает он листок и непринуждённой, даже несколько развязной походкой убирается прочь. Кажется, он ещё и ухмыльнулся, прохвост этакий...

Я открыл рот и набрал полную грудь воздуха, чтобы отдать распоряженье, однако мысли мои заметались вокруг "отшлёпать" и "вздуть хорошенько", я всё никак не мог выбрать, а чингранурга уж и след простыл...

Поразительный феномен, право слово! В следующий раз, не знаю, я его курао-цукатам отдам на скормление. Будет ещё хамить мне, мерзавец.

Взволнованный до крайности, иду в цулх, чтобы принять участие в вечерних собеседованиях.

Вот Глинак Шунгрипан, подвешен к потолку, визжит какую-то чушь. Вот что ему неймётся?

- Что ты знаешь о тёртых калачах с Глингао? – спрашивали его в который уж раз.

- Да знать не знаю я про них! – визжал недалёкий проходимец.

Вот что с ним прикажете делать? Отдать на растерзание горячечным любителям подкорковых субстанций? Это слишком лёгкий ход, который вызовет перетолки и молву об утрате мною стиля, а этого не просят мне никогда. Каждый тут шнырял, чтобы вынюхать хоть что-то, ибо кормились они этим, скоты.

- Почтеннейший кужурх-пичао, - льстиво сказали мне, завидев на подходе.

Это я, да. Сусак Блашимон, фубунх 25-го предикта. Кто ж осмелится перечить мне?

- Всыпать им как следует, - бросил я охране. – И выведать у них про всё.

Ретивые служаки тотчас набросились на балаболов и скрутили их. Кости так и затрещали.

Наконец, я в комнате бесед и разговоров. Висит, значит, под потолком этот мерзавец Глинак, нагло лжёт тут нам, как девочкам с плоскими затылками, и ещё посмеивается, небось.

- Ну что, не надумал воззвать к разуменью? – грозно спросил я.

Все в ужасе притихли. Кто-то даже в обморок упал, ударившись затылком об угол. Во все стороны так и брызнуло какой-то субстанцией. Краем глаза я заметил, как схватили его за ноги и куда-то сноровисто поволокли. Ловко провернули, ничего не скажешь.

- Да что ж сказать-то могу я? – с надрывам провизжал безумец.

Вот такие они, проходимцы из Бараккао-Питмаа, будут юлить до последнего. Дурака, понимаешь, валять.

- Экскрегируйте его, - сказал я, махнув рукой устало. Ясно было, что парнишка упёрся намертво. Он не мог не слышать про лукавых кландариков из Глингао, но на смерть шёл ради сомнительной профуры.

Визжащий собеседник был экстраполирован ниц и тотчас экскрегирован.

Кто-то заплакал в моё плечо.

- Отвали, - проворчал я. – Шупушан обезумевший.

Так день прошёл. Рутина, да и только.

*    *    *

15-го клоземаа попердух Чингвлинак докучливо совал мне в руки «срочнейшее оповещенье» за личной подписью зуббарха Пиктрингаа, что было настолько невероятно, что я и слушать ничего не хотел. Не отставая оь меня ни на шаг, попердух всё бубнил и бубнил про какие-то «неотложные воззвестья» и, наконец, настолько осточертел мне, что я взял с неодолимой брезгливостью замусоленный листок и поспешил в тайную каморку, где меня уж точно никто не достанет.

Здесь было чудесно – сыро и темно. Я разлёгся на кушетке и долго сопел, глядя в чёрный потолок. Потом бросил на свечу злополучный листок и погрузился в сон.

Эфемерные субстанции и испаренья от сожжённого посланья просачивались в мой трепещущий нос, и вот уже к мозгу устремлялись сверхсрочные посланья.

Сначала я увидел Кузулух-Пригишмаа – мрачное место где-то к востоку от Риззинглоо, затем в чёрном ядовитом небе ударила молния, сложившись в слово УРПВЫК. Навечно отпечаталось оно у меня в мозгу.

Дальнейший путь был окружён загадками, знаменьями и чепухой. Я не рискую даже намекать на это.

Открыл глаза, а в них ещё мерцала эта молния. Не могу сказать, что я был потрясён, скорее заворожён. Всего лишь раз такое бывает, да и то, если имеешь громадную подготовку и статус плишимбао-кроо, а это редкость даже сейчас, когда всё можно купить, кроме любви.

Встав с кушетки, я смотрел, как догорает свеча. Тут стало мне так грустно, что слёзы так и полились потоком. Они падали на мои судорожно сцепленные ладони и далее лились на грязные, испачканные какой-то субстанцией, розовые ботинки, трогательно сделанные из кожи маленьких шипушат Склызгао, маленьких пушистых шипушат…

Свеча всё же погасла, хотя взывал я к Лынгабао, Чунгризаку, ста восьмидесяти пуцурахам Дринкаа, заветному Жижану и одиннадцати столпам Турглазиба. Что ж, значит всё это hавно. А я ещё сомневался…

Вышел мрачный, но довольно спокойный. У стражника взял томагавк и, глядя в его глубокие синие глаза, проговорил:

- Ты веришь в Лынгабао? В Лынгабао веришь ведь? Ты верующий? Пурсак?

- Niet, - ответил он. – Никогда не слыхал о таком.

- Не лги мне! – истерично завизжал я и даже ногами затопал. – Прохиндей, подонок, еретик!

Я приставил томагавк к его горлу:

- Вера в Лынгабао – это святое, понял, ты, нечестивец?

- Ну ладно, - мрачно проворчал он. – Я учту.

Я вернул ему томагавк, ещё раз вглядевшись в синь-море глаза. Затем направился прочь, взволнованный как никогда.

Навстречу мне шёл, улыбаясь, Гризинак Фунглон. Он выслеживал меня, что-ли? Ещё и руки распростёр, как простофиля.

Как я и думал, томагавк просвистел возле моего левого уха и вонзился прямо в лоб Фунглона. Он покачнулся и рухнул, забив ногами в судороге.

Что ж, ни дня без приключений в нашем цулхе. Тут все ходили на тонкой грани.

- Приберитесь тут, - приказал я. – И не забудьте взыскать с семьи потерпевшего за непристойное поведение.

В эту ночь мне снилась всякая дрянь.

*    *    *

Я никогда не утверждал, что наш цулх образцовый, я никогда даже не помышлял о таком. Но какая-то сволочь рассвистела, как будто бы мы «стремимся к моральной чистоте» и «свято блюдём устои». Худшей свиньи нашему заведенью нельзя было и подложить! Я б дорого заплатил за то, чтобы узнать или выведать, какая же мразь наплела такое? С этого и начались проблемы…

Во-первых, формально наш цулх относился к культу Лынгабао, но это не работало ни…я. Вот передо мною стопка текстов и молитв, беру не глядя какую-то прокламацию, открываю наугад на странице 534 и читаю следующее: «5-го журбона, когда Цутулх взойдёт над Гхиллем, воздай молитву по направлению к Лунгчао: «О святославленный пишхун Лунурга, скоротечный бзимак Лынгабао, воздай же кощунникам Бдырха ужасно, ужасно, ужасно». Да, на бумаге звучало хорошо, просто изумительно, а на деле?..

Вот клянусь Цутулхом, каждый день будем делать это, пусть привозят нам в цулх добровольцев эшелонами. Если сработает однажды – прекрасно. Если опыт будет признан экспертной комиссией «непродуктивным», мы лишь умоем руки. Я готов ручаться, что все эти «нюансы и оттенки» не имеют никакой почвы. Вот курао-цукатам вполне реальны. Попробуйте-ка сказать, что нет. Я скормил им столько мозгов, что вы и представить не можете. При этом появление их и сама природа совершено непостижимы. Я закончил Бжумиратх в звании 2-го грильзин-пирхена, написал 12 томов «Примечаний к эксцессу 9-го порядка», но по сей день не имею ни малейшего представления о том, откуда и почему взялись курао-цукатам и зачем, чёрт бы их побрал, они при своей интеллигентности так склонны к поеданию мозгов, особенно – сифилитичных? Мне известны 875 теорий на этот счёт, но итогом звучит одно и то же: «тайна сия велика есть».

Помимо этого, наш цулх постоянно изнуряют инспекциями и всюду кишат шпионы. В любого можно метнуть томагавк с воплем: «Подохни же, шпион, подонок!» и ведь не ошибешься! И всё из-за того, что прилипла к нам эта пакость в «благочинии». Все зумбарики на взводе, глужманы нервничают, работа идёт плохо, всюду гадость и чудовищная ложь. Как выбраться из этого кошмара, ума не приложу. Само собой, отбросить сан также не в моей власти. Лишь через 18 кружимонов истечёт мой срок заведования этим цулхом и я смогу попытаться скрыться, ведь каждому даётся шанс. Но это будет ещё так нескоро…

- Мы вовсе не благочинны, - пытался объяснять я очередной инспекции. – Кто вам сказал такое? Намекните хотя бы? Я просто хочу посмотреть в глаза этому мерзавцу.

Ну да, так мне и сказали…

Заморочили этим благочинием до невозможности, меня тошнит уже от всех этим «стремлений к чистоте». Что о нас болтают люди, мне противно и думать. «Угораздило же дураков», - думают, поди. Конечно, никому не пожелаешь.

С самыми мрачными чувствами направляюсь в комнату бесед. Зумбарики расселись по столам, глужманы выстроились вдоль стен. Все ждут меня, чтобы начать записи протоколов.

Моё появление встречают громогласным: «Глунхао-пурдан!».

- Глу, - бросаю я, ни на кого не глядя.

Усаживаюсь на почётное место, машу рукой:

- Ведите.

Вводят собеседника. Он, конечно, бьётся в истерике и несёт всё то же, что мы слышим каждый день:

- Я ни в чём не виноват! Я ни в чём не виноват!

- Это просто беседа, - говорю я умиротворяюще.

Собеседник замолкает. Люблю эти мгновенья тишины. Так и хочется казать:

- А давайте просто помолчим…

Но этот цулх запятнан благочестьем, поэтому с диким визгом собеседник устремляется под потолок. Он барахтается там, будто паук, в паутине верёвок, и визжит, истошно визжит. Не замолкая ни на миг.

Я даю сигнал ладонью: «Хватит. Опускайте».

Собеседник начинает барахтаться на полу.

- Расскажите нам про всё, - говорю я. – По-порядку.

- Я всё, всё вам расскажу! – визжит он.

- Н и прекрасно, - говорю я. – Приступайте.

- Знаю про Гжубимон, он там, где сияет багряно, - взахлёб бормотал собеседник. – Был я там лишь дважды. Там лучше, чем здесь…

Он замолчал, давясь слезами.

Я представил себе Гжубимон. Лазурные дворцы и жемчужные домишки. Я не был там, но захотелось так, что я чуть не сорвался с места, чтобы опрометью броситься прямо туда. Кстати, кто-то  и рванул, но его, конечно, сбили томагавком уже через пять шагов.

- Для протокола, - сказал я. – Попытка побега была упразднена. Кто отличился?

Какой-то глужман поднял руку.

- Отметьте его, - сказал я. – И направьте в 12-й ярус.

Там, в полной темноте, он будет находиться вечно…

Собеседник тем временем перестал плакать, полностью погрузившись в себя.

- Говорите, - сказал я. – Что вы знаете о Плюграме?

- Немного, - отозвался тот. – Я слышал, что там в лиловых лучах порхают бжегежомы и скурвии.

- Пробовали вымя скурвий? – поинтересовался я.

- Нет, только нюхал, - быстро сказал собеседник.

Лгал ли он мне? Неважно. С истошными визгами он забарахтался под потолком.

*    *    *

Как ни парадоксально, у наших гостей, с которыми мы вели подобного рода беседы, было гораздо больше свободы, чем у зумбариков и глужманов, или даже у меня, как руководителя цулха. Никто не мог покинуть сию «желанную обитель благочестья», все до единого находились здесь на постоянной работе. Лишь через долгий срок выслуги появлялась возможность оставить обитель сию, но охранники, например, находились здесь до конца дней своих. Их просто сбрасывали со стен в глубокие рвы, окружавшие цулх, и даже заметок каких-либо о них не оставалось. Болтали, что через какое-то время сии доблестные вояки восстают и начинают кишеть в поисках провианта, но поведать об этом мал кто мог, ибо встречи с ожившими были короткими и фатальными…

Не одну ночь простоял я на стене, вглядываясь в ров, но в этой темноте разглядеть что-либо было невозможно. Если там и ползал кто, я не мог этого видеть. Один раз, правда, где-то вдали я увидел странную фигуру, несуразно шагавшую по дороге прочь от нашего цулха, хотя никто из него не выходил и выйти не мог в принципе. Я, помню, так и остолбенел, перебирая в уме все варианты. И даже после допытывал охрану, не бежал ли кто из нашего уютного гнёздышка счастья. Но нет, никто ничего не знал. Я же постарался выбросить эту историю из головы, ибо не в силах был думать, что даже у мертвецов больше свободы, чем у всех нас в этом треклятом цулхе, очаге благочестия в округе…

Скрипнула дверь, я отпрянул от окна и предусмотрительно взмахнул томагавком.

- Доброй ночи, - сказала фигура.

Это был Шингуляк Фризигней, кажется заведующий каким-то барахлом. Он нередко навязывался ко мне, по крайней мере, пытался.

- Что надо тебе? – спросил я. – Ты ночью пришёл поболтать, ты ополоумел что-ли?

- Не сердись, о мудрейший!

- Не называй меня так, каналья!

Что ж, настроение он мне попортил.

- Что ж ты за мразь такая? – сказал я. – Достал как, сволочь.

Шингуляк как будто не слышал. Вообще, у него был вид лунатика или какого-то шатуна.

- Я принёс тебе «Свод нареканий» Пызгылома Хрюндю, - сказал он, протягивая увесистый том. – Там есть и о тебе.

Кто-то накатал на меня пасквиль? С чего бы это вдруг?

Я быстренько пролистал томик, но ничего про себя не нашёл.

- Ты наврал мне, - почти спокойно сказал я, швырну в него книжонку.

- Вот в этом месте, - сказал лунатик и открыл нужную страницу. – «Он был как зумбризарх в затменном небе инглемунга…»

Я не мог отрицать, что фраза была гармонична и вдохновляла, но за каким чёртом это относилось во мне-то?

- И за каким же чёртом это относится ко мне? – спросил я.

- «Он был как зумбризарх…»

- Я услышал этот пассаж, - сказал я. – Но, во-первых, я зуббарх, а во-вторых, инглемунгов я видел только на картинке.

- Ну, извините…

Лунатик долго раскланивался и, наконец, ушёл.

Я снова подошёл к окну и уставился на мрачный лес вдали. Какие-то огни мерцали там порою, и всё бы я отдал за то, чтоб оказаться там. Просто где-нибудь вне этих стен, подальше от цулха, пусть даже во рву с мертвяками…